— В том, что, когда цена поползёт вверх, на миллиард уже купишь меньше тонн. Но я всё равно буду покупать. И не сомневайся в этом. Буду покупать и дальше, если до того дойдёт. Если страна пойдёт ко дну, я вместе с ней не утону.

— Эй, с вами всё в порядке? — спрашивает Ятаган. — Чего вы так злитесь? Я что-то сделал?

— Не ты. С какого дьявола мне было бы злиться на тебя? Это всё этот вонючий кусок дерьма Ночелобо.

— Он мёртв, — говорит Ятаган.

— Я знаю, что он мёртв. Но для меня он никогда не будет мёртв настолько, насколько мне бы хотелось.

Дыхание Бошварка звучит громче и настойчивее, чем шум пяти лопастей Blue Edge, вращающихся над их головами.

После паузы Ятаган говорит:

— Может, и к лучшему, что у меня нет таких денег. Что бы я вообще делал с одиннадцатью тоннами золота?

— Держал бы их в частном хранилище, естественно.

— У меня нет частного хранилища.

— Заводи. И не одно. Тут, там, повсюду.

За последними верхушками деревьев открывается Гранд-Плато.

* * *

Лупо и его стая проносятся мимо Виды и Духа Солнца. Собаки бросают игру, чтобы поприветствовать диких сородичей, но волки побуждают овчарок бежать на запад, туда, где плато переходит в более низкий склон и деревья дают укрытие.

На юге Две Луны и Сэм поднимают головы от работы и смотрят в сторону женщин. Что-то в их позах настораживает Виду, и она поворачивается к северу.

На первый взгляд винтокрылая машина, приближающаяся к ним, кажется нереальной: она скользит по воздуху почти беззвучно, так что Вида не различает вообще никакого звука.

Потом она улавливает приглушённую пульсацию — или, скорее, чувствует её, чем слышит. И сразу вспоминает сон, в котором они с гадалкой сидят ночью на её крыльце, луна вчетверо больше обычного, а Хосе стоит во дворе рядом с мужчиной, прикрывающим лицо одной рукой. Во сне возникает этот же звук. Что это? Что приближается? — спрашивает она. А провидица отвечает: Смерть. Когда услышишь её не во сне, а наяву, двигайся быстро. Делай то, чего ждут от женщины, бегущей с волками.

* * *

Даже если бы Вида не сунула нос не в своё дело, даже если бы не создала ему неудобств, перебив всех, кого посылали её убить, даже если бы никогда не узнала, что Гранд-Плато — священное индейское кладбище и потому не может быть местом для ветроэлектростанции, Терренс Бошварк всё равно ненавидел бы её. Она была любовницей Хосе Ночелобо, а этого уже достаточно, чтобы ненавидеть эту суку. Один её вид — как она стоит там, в высокой траве, рядом с женщиной-шейеннкой и не думает отступать, — так его бесит, что он покрывается потом и чувствует, как пульс стучит в висках.

Пулемётом пятидесятого калибра может управлять либо пилот, либо тот, кто сидит на переднем пассажирском месте. Бошварк подаётся вперёд и нажимает кнопку справа от авиагоризонта и ниже высотомера. Панель отъезжает, и наружу выдвигается управление орудием. На лобовом стекле кабины с её продвинутой стеклянной панелью появляется прицельный дисплей, но убивать он пока не собирается. Он открывает огонь. Хотя это безоткатное оружие и не передаёт вертолёту вибрации, внутри машины поднимается такой грохот, словно стреляют по ним, а не они сами.

— Какого чёрта! — восклицает Ятаган.

И всё же, несмотря на ярость, Бошварк отвечает своим голосом мистера Роджерса:

— Спокойнее. Здесь некому увидеть, как мы шалим.

— Я знаю, знаю. Я не об этом. Дайте мне хотя бы выровняться по ним. Вы только патроны тратите.

— Ну-ну, Мак, я ничего не трачу зря. Я хочу сперва до усрачки их напугать. Хочу, чтобы они забегали, как крысы, чтобы пожалели о том, что сделали со мной. А потом я разнесу их к чёртовой матери.

— Ну ладно, — говорит Ятаган, — раз таков план. Только помните: шестьсот патронов эта малышка выплёвывает быстрее, чем вы думаете.

* * *

Мгновение должно было бы обернуться кошмаром наяву, но для Виды оно приобретает сновидческое качество — возвышенное, а не зловещее, — словно она вышла из тревожного мира, где родилась, и вступила в волшебное царство. Лесистые горы к востоку от неё поднимаются уступами всё выше и выше, таинственные, как древний зелёный лес, где существа, которых никто никогда не называл по имени, ведут непостижимую жизнь; они нависают над плато, которое кажется медленно движущимся и таким же плоским, как полётная палуба авианосца, переправляющего души из одного существования в другое. Волки и собаки, бегущие по высокой траве будто в согласном празднике, вспархивающие из неё с песней птицы, внучка Вечной Лани, поднимающая правую руку и чертящая в воздухе знак — быть может, для защиты от зла, — тихая винтокрылая машина, которая мчится к ней, но при этом словно плывёт, как мыльный пузырь на ветру, мягком, как дыхание младенца, — всё это и другие чудесные странности дня наполняют его таким величием и такой красотой, что Виду охватывает благоговение.

Сердце моё готово.