Сидя среди обломков вертолёта, Терренс Бошварк размышляет, сколько времени потребуется самоотверженной команде лучших специалистов, чтобы починить его. О цене он не думает: он может позволить себе всё, что захотят взять врачи, а если потребуется — сделать миллиардерами каждого из них. Он исходит — ибо не в его характере не исходить из этого, — из того, что вечная жизнь по милости высоких технологий всё ещё остаётся его судьбой, стоит только пережить эту небольшую дорожную кочку. У него мутится голова, зрение то и дело расплывается, он не вполне понимает, как сюда попал и где это «сюда», но боли он не чувствует, а значит, травмы у него, без сомнения, незначительные. Кабина разодрана и искорёжена, воздух пропах разлившимся топливом, но он всё ещё пристёгнут в кресле, и это его успокаивает.

Куда меньше успокаивает тот факт, что Мак Ятаган тоже пристёгнут в своём кресле, но уже без головы. При падении одна из двукратно стреловидных лопастей рассекла часть кабины, и теперь голова Мака лежит у него на коленях, глядя вверх на срез собственной шеи.

Бошварк пытается пошевелиться, но не может даже пальцем двинуть. Зато говорить он способен и потому бормочет проклятия, когда в прорехе кабины, где вырвало дверь и часть фюзеляжа, появляются волки. Он не боится. Он зол от мысли, что они могут осложнить работу спасателей, которые вот-вот прибудут сюда под вой сирен.

Когда позади волков появляется шлюха Ночелобо и заглядывает к нему внутрь, его злость вспыхивает яростью.

— Сдохни, — говорит он. — Сдохни, чёрт тебя побери, — словно может убить приказом. И тут происходит нечто странное.

Вида и волки начинают бледнеть, словно они нереальны. Когда они исчезают, вокруг обломков сгущается тьма, и через считаные секунды в небо поднимается бледная, изрытая оспинами луна — будто время вдруг ускорилось. Это полный лунный диск, такой огромный, что кажется: он неотвратимо опускается на Землю, предвещая катаклизм. Прежде чем Бошварк успевает решить, что ему чувствовать — страх или ярость, — из ночи выходит фигура и встаёт силуэтом на фоне чудовищной луны. Пума-альбинос. Белая, как призрак, но отнюдь не бесплотная. Идиоты-местные зовут её Азраилом. Он бы никогда не подумал, что однажды с ним заговорит зверь — и что этот зверь пригласит его за собой. Хотя морда у пумы свирепа, голос её звучит буднично, когда она говорит:

— Иди со мной.

И всё погружается во тьму.

* * *

— Оба мертвы, — сообщает Вида, вернувшись от обломков. — Вертолёт будет подавать GPS-сигнал, так что рано или поздно кто-нибудь сюда явится.

— Для всех нас будет лучше, — говорит Сэм, — если никто никогда не узнает, что мы были здесь. По крайней мере в тот момент, когда всё это произошло.

Когда волки ведут собак, а собаки ведут людей прочь с плато — к той тропе, по которой они сюда пришли, — Две Луны говорит:

— Послезавтра мы с Духом Солнца поедем верхом в Кеттлтон за припасами. К тому времени все уже будут обсуждать катастрофу и смерть Бошварка.

— Мы скажем, что ничего не знали о проекте, — добавляет Дух Солнца.

— Что и правда так, — говорит её муж, — до вашего прихода. Но когда мы о нём услышим, то сможем поднять вопрос о погребальной земле.

— Вы сделаете себя мишенями, — предупреждает Вида.

Дух Солнца чертит в воздухе тот самый знак, который прежде выводила, словно отводя им вертолёт.

— Если нам удастся разбудить оставшихся людей нашего народа от долгого сна, а также людей из некоторых других племён, мишеней станет слишком много, и им не удастся превратить Землю Ожидающих Духов в машину для истребления птиц площадью в три тысячи акров.

Запахи сосен и лесных плодов вытесняют едкую вонь разлившегося авиационного топлива, и зелёные тени принимают их обратно — в древний, уязвимый, но живучий лес.

77

Коробка

Через месяц после событий на плато Сэм и Вида уже семь раз ужинали вместе. Сегодня она в четвёртый раз готовит у себя дома для них обоих. После десерта она приносит к столу ярко упакованную коробку, чтобы открыть её за кофе.

Она собиралась дождаться следующего дня рождения и распечатать этот подарок в одиночестве, опасаясь, что содержимое вызовет в ней слишком сильные чувства.

Но, учитывая, что советы гадалки во всём оказывались достойны доверия, Вида готова не цепляться за то, что было, — хотя она всегда будет это беречь, — и принять то, что может быть. С тех пор как она осиротела в пять лет, в её жизни было только трое мужчин самой высокой пробы, и ей кажется правильным каким-то невыразимым образом соединить их здесь. В доме дяди, где она когда-то принимала ухаживания Хосе, теперь, когда её будущее переплетается с будущим Сэма, она открывает карточку, прикреплённую к подарку.