Тайно доработанный командой специалистов по переоборудованию, каждый такой аппарат представляет собой боевой вертолёт с пулемётом пятидесятого калибра и барабанной лентой на шестьсот патронов. Воздушное оружие такой мощи ни к чему, когда возникает нужда разобраться с любопытным нарушителем границы, с ворами или с группой похитителей: опытная служба безопасности Бошварка может уладить подобные неприятности обычными средствами. Однако благодаря своим связям с теневым государством и с теми, кто стоит во главе Федеральной резервной системы, он знает, какой хаос начнётся, если произойдёт — или будет устроен — катастрофический финансовый кризис. Общество рухнет, насилие вспыхнет с дикой силой. Даже такие высоко стоящие люди, как Бошварк, окажутся под угрозой — пусть всего на несколько недель, пока правящий класс не осуществит переход от нынешней полуфашистской системы к чистому, славному и выгодному фашизму. Его вооружённые малошумные винтокрылые машины, наряду со множеством других предосторожностей, позволяют ему спать по ночам — если только люди и события не довели его до такой ярости, которая порождает бессонницу эффективнее, чем пять кофейников кофе.

Сейчас, несмотря на всё, что пошло не так, его недовольство — лишь брюзгливая досада, тлеющее раздражение, и всё потому, что он сам взял дело в свои руки и очень скоро устранит сучку Виду и всех, кого она вовлекла в свой крестовый поход против проекта на Гранд-Плато. Он действует лично, а такое он уже время от времени делал прежде — и всегда с большим успехом. Иногда полезно выбраться из кабинета, из зала заседаний и выйти в поле именно тогда, когда это важнее всего.

Сидя в кресле пилота, Ятаган ведёт машину в двадцати футах над кронами; затем она снижается вслед за уклоном местности и зависает над лощиной, где на ограждённой деревянным забором части луга пасутся две лошади.

Ятаган сажает вертолёт носом к дому и глушит двигатель. Лопасти ротора в последний раз беззвучно рассекают воздух и замирают.

— Ну и дыра, — говорит Бошварк.

Оба мужчины носят пистолеты в плечевых кобурах, скрытых под спортивными пиджаками. Те, кто забрался так далеко от цивилизации, должны, вероятно, настолько не доверять людям, что встретят любого пришельца враждебно, однако едва ли откроют огонь без повода. Мак Ятаган — человек серьёзный, с мягкой внешностью; его легко принять за растерянного регента хора, который опаздывает на репетицию и ищет свою церковь. Но мало кто достаточно проницателен, чтобы распознать в нём человека, способного поджечь сиротский приют, лишь бы расчистить участок и облегчить его продажу своему хозяину под строительство тридцатиэтажного дома класса люкс. Что до самого Бошварка, то с двадцати с небольшим лет он лепил свою внешность и расслабленную манеру двигаться по образу и подобию самого любимого в истории ведущего детской телепередачи — мистера Роджерса; и потому его жестокость — и в личных делах, и в бизнесе — всякий раз становится неожиданностью для тех, кого он ещё не успел пропустить через мясорубку.

К тому времени, как Бошварк и Ятаган поднимаются на лоджию, никто не выходит из дома посмотреть, почему во дворе сел вертолёт. Ятаган стучит в дверь, ждёт, потом стучит снова, но ответа нет. Бошварк пробует дверь — не заперто, — и они оба входят внутрь, окликая хозяев и спрашивая, есть ли кто дома.

Дом больше средней квартиры среднего класса на Манхэттене, но ненамного. Им требуется меньше минуты, чтобы убедиться: здесь никого нет.

Ятаган замечает на полу у дивана в гостиной два рюкзака. К клапану верхнего кармана одного пришита нашивка с именем и номером телефона. Имя — Сэм Крокетт. На втором рюкзаке имени нет, но, осмотрев содержимое, Бошварк находит пару кожаных перчаток, достаточно маленьких, чтобы подойти женщине.

— Куда бы они ни ушли, — говорит Ятаган, — за своим снаряжением они вернутся.

Оглядывая мебель из прутьев, ковёр навахо и тканые настенные украшения, Бошварк кривится.

— Ты и сам знаешь, куда они, должно быть, пошли. Ошибкой будет сидеть здесь и ждать их. Если мы перехватим их на плато, у нас ещё будет шанс застать их врасплох.

76

Все умирают

Шеренги хвойных деревьев веками спускаются по склонам в непрестанном зелёном марше к Гранд-Плато, где — по какой-то причине — они, за редким исключением, так и не сумели завоевать три тысячи акров ровной земли. За плато, там, где почва снова идёт вниз, деревья поднимаются фалангами; их корни так прочно переплетены с грунтом и камнем, что выдерживают даже зимние ветра, которые воют в проходе сильнее, чем в любое другое время года.

Высоко вверху на весенних восходящих потоках скользят охотящиеся ястребы. Здесь, внизу, мягкая земля позволяет мелким тварям легко рыть норы, а высокая трава — ещё бурая после зимы, но уже быстро зеленеющая — даёт им укрытие. Пока что плато полно хлопотливой жизни, это процветающая экосистема, не нуждающаяся ни в каком оправдании, но достойная того, чтобы её прославляли в ярких мифах, как были прославлены возвышенные луга южной Англии и их обитатели в «Обитателях холмов» и как совсем иной пейзаж был мифологизирован в «Ветре в ивах».