— От деда. Одно из того, чем он занимался, — охотился за такими уродами. Это было ещё тогда, когда таким, как он, позволяли наводить порядок, и политики с тёмной стороны не лезли под руку.

— Ты назвала это место «Ноттингемом». Почему?

— Робин Гуд действовал из Шервудского леса — а тот был в графстве Ноттингем.

— Воровал у богатых, чтобы отдавать бедным.

— Это современная версия. Он воровал у коррумпированных властей Ноттингема. В XII веке банков, какими мы их знаем, не было. Правители графства держали добычу в тайных комнатах, спрятанных погребах под картошку и тому подобном.

— Значит, тайник — это Ноттингем. А когда нужны деньги, психический магнетизм приводит тебя к нему.

Она ухмыльнулась.

— Круто, да? Теперь мы можем купить машину.

— А бедным ты что-нибудь отдашь?

— Увидишь.

Я вспомнил монету, которую нашёл на кухне давно заброшенного ресторана. Она стоила сорок тысяч. Сущая мелочь.

Она вернула рулоны купюр в сумку и застегнула её.

— Понесёшь за меня?

— А две другие ты оставляешь?

— Уроды скоро вернутся. У нас кончается время.

Я встревожился и сказал:

— Почему ты сразу не сказала?

— Я только что сказала.

Она быстро поднялась по лестнице, и я шёл за ней вплотную — прочь от вони, что внизу лежала, как тяжёлый туман. Когда мы вышли в коридор первого этажа, немецкая овчарка зарычала и оскалила зубы, которым позавидовал бы вампир.

 

| 15 |

Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика — овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.

Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:

— Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.

Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами — до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, — но она руки не отдёрнула.

— Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться — понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.

Пёс отступил на два шага и наклонил голову.

— Ему здесь не нравится, — сказала Бриджет.

Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч — а то и в сто тысяч — раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.

— Его слишком часто оставляют одного, — сказала Бриджет, — и он скучает, иногда даже впадает в тоску.

В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат — минута двенадцать секунд.

Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» — в ответ пёс зарычал ещё яростнее.

— Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.

Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, — и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.

— С ним никто не играет, его никто не тискает, — сказала она. — Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.

Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.

— Это ужасно неправильно, — сказала она Гитлеру. — Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.

Я напомнил ей:

— И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.

— Да, но у нас здесь есть работа.

— Какая работа?

— Реабилитировать Гитлера. — Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. — Я буду звать тебя Уинстоном — в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. — Она снова сделала жест подзывания — на этот раз обеими руками. — Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?

Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук — будто в знак покорности.

Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.

Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.

Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:

— Это у тебя с детства?

Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала: