— Мои воображаемые друзья, — сказала она, — дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.

После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.

Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.

— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.

— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.

— А если сигнализация?

— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.

— Мы не обычные воры.

— Определённо не обычные.

Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.

Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».

Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.

— Что это за кислый запах? — спросил я.

— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.

Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.

Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:

— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то — они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.

— Ты прав, — сказала она — независимо от того, правда ли она так думала, — и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. — С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.

Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза — из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.

— Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?

— Может быть. Не уверена. Поживём — увидим.

Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело — какой-то мусор.

Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.

— И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?

— Я никогда не выстрелю в собаку.

— Но если это совсем плохая собака…

— Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.

— Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.

— Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, — сказала она. — А я не предчувствую.

— Ага. А я?

— Поживём — увидим.

| 14 |

В коридоре Бриджет распахнула дверь, и за ней открылась дощатая лестница, уходившая в подвал. В Аризоне, как и в Неваде, Калифорнии и других местах Американского Запада, у большинства домов подвалов нет: их ставят на бетонную плиту — разумно и для сейсмоопасных краёв, и для штатов, где земли хоть отбавляй. Исключение составляют многомиллионные особняки с домашними кинотеатрами, винными погребами и огромными гаражами под автоколлекции — там, где окна нежелательны. Дом, куда мы вломились, явно не из тех, где миллиардер-олигарх прячет Ferrari двенадцати разных цветов.

Она щёлкнула выключателем, и на гипсокартоне проступили водяные потёки и такие буйные фрактальные узоры плесени, что какой-нибудь коллекционер абстрактного экспрессионизма отвалил бы за них миллион долларов. На второй ступеньке три таракана занимались чем-то, что вполне могло быть ménage à trois. Испуганные светом и, кажется, смущённые тем, что их застали за порочным спариванием, они прыснули вниз по ступеням, выискивая тёмные щели, где можно было бы спрятаться от стыда.

— Там, внизу, — сказала Бриджет.

— Что — там?

— То, что нам нужно.

— День был тяжёлый. Мне нужно поспать. А там, внизу, я спать не собираюсь.

Спускаясь по лестнице, она сказала:

— Ночь ещё молода, Куинн. Сейчас даже девяти нет.