— Я просто не могу помочь тебе понять. Как я могу, если сам этого не понимаю?

— Вы должны понимать больше меня, — надавил Бенни.

— Я знаю больше тебя, но не понимаю ни черта.

— Тогда скажите, что вы знаете. Может, для меня это сложится.

— Не могу.

— Почему?

Хэнди подошёл к большой модели McLaren Speedtail. Провёл ладонью по её гладким обводам. С любовью.

Бенни ждал.

— Сынок…

Они снова вернулись к «сынку», но Бенни это не успокоило. В конце концов, его родной отец не был ни хорошим мужем, ни образцовым, вдумчивым родителем.

— Сынок, я не кит.

— Но вы большая белая.

— Большая белая, которая не хочет, чтобы её свели до малька, — сказал он очень печально. И испуганно. — Я желаю тебе всего хорошего. Но это всё, что я могу. Пожелать тебе всего хорошего. Освободи своё место, сдай ключ — и живи себе дальше.

Хэнди всегда выглядел моложе своих лет. Теперь он казался старше. И, похоже, даже не таким высоким. Сжавшимся — не только в росте.

Бенни сказал:

— Что бы это ни было… мне жаль.

Хэнди Дюрок, не отрывая взгляда от Speedtail, сказал:

— Ты тут ни при чём.

Бенни сказал:

— Я хочу сказать… это не вы. И мне жаль, что по какой бы причине вас заставили стать тем, чем вы не являетесь. Это ужасно.

Хэнди не ответил. Бенни вышел из кабинета. Он собрал свои вещи со стола. Он сдал ключ.

(То, что до сих пор произошло с Бенни, несправедливо и печально. Мы все пережили в жизни слишком много несправедливости и печали; подвергать себя ещё одной порции того же в историях вроде этой может быть целительным, но может быть риск открыть новые психологические раны. Поэтому знайте: хотя дальше несправедливостей будет ещё немало, Бенни слишком добрый и слишком мягкого нрава, чтобы это его сломало. Печали станет меньше по мере того, как будут разворачиваться главы, хотя некоторые события потребуют носового платка. И будьте готовы к шокирующим поворотам, которые перевернут всё, что вы думали, будто знаете о природе мира, а также — к нескольким минутам почти невыносимого ужаса).

Так Бенни Кэтспо вышел из кабинета Хэнди Дюрока, собрал вещи со стола, сдал ключ и подумал: В некоторые дни и вставать-то с постели не стоит. И всё же он был рад, что встал, принял душ и побрился — словно у него есть работа, куда нужно идти, — потому что теперь он мог встретиться с Толстяком Бобом в «У Папы Медведя» и съесть завтрак, от которого можно сойти с ума.

Толстяк Боб

Роберт Джерико, пятидесяти девяти лет, ничуть не обижался, когда его называли толстяком; наоборот — настаивал на этом. На его визитке было напечатано: РОБЕРТ «ТОЛСТЯК БОБ» ДЖЕРИКО. При росте шесть футов два дюйма он весил триста десять фунтов — но не был рыхлым. Плоть у него была удивительно твёрдой. Он сравнивал её по плотности с ветчиной, что, по его словам, вполне уместно, учитывая, как ему нравилось быть в центре внимания. Раз в три года он делал КТ артерий — проверить, не пора ли начинать ходить в церковь, — но, несмотря на то что ел всё, что доктор строго-настрого запрещал, никаких бляшек у него не находили. Пульс в покое — шестьдесят, давление — 120/70. Его отец, Толстяк Джим Джерико, всю взрослую жизнь весил за триста фунтов и дожил до девяноста семи — пока его не застрелил ревнивый муж. Толстяк Боб считал, что унаследовал хорошие гены, и переживёт отца, если будет вести более осмотрительную любовную жизнь.

Когда Бенни Кэтспо в 8:48 пришёл в «У Папы Медведя», Толстяк Боб уже устроился в своей любимой кабинке у окна, откуда открывался вид на Ньюпортскую гавань, и наслаждался кофейником кофе и двойной порцией тостов с корицей, листая меню и решая, что взять на завтрак. Боб был красивым мужчиной — с густыми волосами цвета серого пластика ранних «Глоков» и глазами глубокого медно-рыжего оттенка, как у некоторых марок полнооболочечных патронов. Татуировка у него была всего одна — на подушечках указательного пальца правой руки: слово BANG, чтобы подчеркнуть смысл, когда он складывал из этого пальца и большого пистолет и наводил его на кого-нибудь. По-настоящему он стрелял всего в шестерых и убил двоих — в каждом случае по делу; зато пальцами он куда чаще выражал своё предпочтение смертельного вмешательства, когда ему приходилось иметь дело с теми, кого он называл «извивающимися паразитами общества».

Когда Бенни скользнул в кабинку напротив друга, Толстяк Боб сказал:

— Я знаю парня, который может что-то сделать с твоими волосами.

— Это копна, — сказал Бенни.

— Только потому, что ты не умеешь с ней обращаться.

— Не хочу выглядеть лощёным.

— Тут опасаться нечего.

— Мне кажется, эти волосы делают меня обычным парнем — не таким, который охотится за выгодой. Клиенты больше мне доверяют из-за волос. Думают: я не хищник.

— Если тебе нужна такая иллюзия, — сказал Толстяк Боб, — поцелуй её в губы и будь счастлив.