— Со мной мой вид, кажется, сработал, — сказал Бенни. — Ты купил первый же дом, который я тебе показал, и даже не захотел торговаться с продавцом.
— Цена была честная. Я купил не потому, что доверился твоим волосам.
Подошла официантка с хвостиком, чтобы принять заказ, и Толстяк Боб, как человек, который бывает здесь каждый день, представил её как Харпер. На ней были розовые кроссовки, лимонно-жёлтая юбка и небесно-голубая блузка. Крошечные розовые поросята на ожерелье стояли на задних лапках, будто танцевали у неё на горле. Глаза у Харпер были нормального синего цвета — не того электрического, что дают усиливающие оттенок линзы, — и косметикой она не пользовалась. Деловитая, может быть чуть застенчивая, но с бодрой живостью, Харпер казалась девушкой, с которой у Бенни мог бы быть шанс — если, конечно, ей вообще интересны мужчины.
Впрочем, сейчас у него, разумеется, были отношения с Джилл Свифт, и вместе они, казалось, и правда куда-то хорошо двигались. Поэтому, чтобы не мучиться попытками сказать Харпер что-то обаятельное, он просто заказал сырный омлет, бекон и картофель по-домашнему. И пиво — впервые в жизни на завтрак. Мимозы ему не нравились, а вино так рано гарантировало изжогу. В нынешнем настроении, если бы он взялся за что-нибудь настолько крепкое, как водка, то вскоре оказался бы на третьем мартини, и его пришлось бы везти домой на Uber. Поэтому он сказал:
— Corona. Бутылочку Corona, пожалуйста.
Толстяк Боб заказал курицу с вафлями, а потом — стопку черничных панкейков, плюс клубнику со сливками, и сказал Бенни:
— Ну и что, Джилл променяла тебя на русского олигарха с миллиардом долларов и одной бровью?
Бенни вздрогнул.
— Зачем ты такое говоришь?
— Пиво. И вообще: через местную недвижимость сейчас отмывают новую волну российских денег. К тому же я никогда не понимал вас двоих. Она — нож для стейка, а ты — десертная ложка.
— Меня ещё никогда не сравнивали со столовыми приборами. И ты несправедлив к Джилл.
— Тогда если Джилл тебя ещё не ткнула вилкой — что не так?
Харпер принесла Corona и запотевший бокал. Когда она ушла, Бенни сказал:
— Я… ухожу.
— От чего? От рассудка?
— Из «Сёрфсайд — недвижимости».
— Уходишь. В декрет, что ли?
Стараясь не осушить Corona залпом и слишком смущённый, чтобы поднять глаза, Бенни смотрел на гавань, пока объяснял.
Под ясным небом по искрящейся воде величаво скользили белые яхты и меньшие прогулочные суда, чайки исполняли в воздухе балеты, а эскадрильи пеликанов без усилий держались на тёплых восходящих потоках. Казалось, окно показывает кусочек мира лучше того тёмного и непонятного, в котором Бенни оказался теперь.
— Значит, меня не то чтобы уволили, — подытожил он, — но меня как-то… того, и я не знаю почему.
Как раз в этот момент Харпер подошла с вафлями для детектива и тарелкой для Бенни, и Толстяк Боб сказал ей:
— Что бы ты сделала с его волосами?
Харпер нахмурилась в недоумении.
— С его волосами? А зачем мне что-то делать с его волосами?
— Я их тебе не предлагаю, дорогая, — сказал Толстяк Боб. — Я имею в виду: если бы ты была стилистом.
— Мне нравятся его волосы, — сказала она. — Он выглядит таким… естественным.
— Вот именно, — сказал Бенни, расправляя салфетку на коленях.
Наклонив голову и ещё раз оценив его шевелюру, Харпер сказала Бенни:
— Может, тебе просто расчёсываться. И всё.
— Я расчёсываюсь. Я расчёсываюсь десять, двадцать раз в день.
— А… — Харпер подняла пустую бутылку Corona. — Ещё одну?
— Если я хочу сохранить рассудок — да.
— И бокал принесу новый, холодный, тоже.
— Ты ангел, — сказал Бенни и тут же, из политкорректности, поспешно добавил. — Если, конечно, тебя не обижает, что я называю тебя ангелом.
Даже при всей своей миловидности её лицо стало лучше, когда она улыбнулась.
— Меня и похуже называли.
Харпер ушла за пивом, а Толстяк Боб сказал:
— Я разберусь с этой ситуацией.
— Хэнди Дюрок? Тут не в чем разбираться. Что бы за этим ни стояло, он не говорит.
Толстяк Боб взялся за нож и вилку, приступая к курице с вафлями с таким выражением, будто с неприязнью разделывал что-то куда более страшное.
— Тебе он не говорит — мне скажет.