Заглядывая в забитый минивэн, первым делом я вижу детей. Внутри всё обрывается, потому что я знаю правду: их шансы выжить, если всё и дальше пойдет в том же духе, стремятся к нулю. И от этого меня тошнит. Я даже представить себе не могу, каково это — оказаться в таком пиздеце с ребенком на руках.

Сглотнув ком в горле, я стучу костяшками пальцев по водительскому стеклу и наклоняюсь; за рулем сидит мужчина средних лет, а рядом с ним — жена. Он приоткрывает окно примерно на дюйм, в страхе отшатываясь назад.

Я его не виню. Он не знает, не заражен ли я. Справедливости ради, на мне маска.

Из уважения я всё же делаю шаг назад от его окна.

— Прошу прощения, вы не знаете, что происходит?

Прежде чем он успевает ответить, из-за машины выходит вооруженный солдат с поднятым оружием, и мужчина опускает стекло ниже.

Военный блокпост. Дерьмо!

— Сэр, вы не знаете, сколько еще ждать? Мои дети напуганы, как видите.

— Оставайтесь в машине, сэр, — грубо приказывает солдат, поводя автоматом и игнорируя его вопрос, после чего направляет оружие на меня. Я знаю, что Ру смотрит и, наверное, до усрачки напугана. Мне нужно вернуться к грузовику, пока она не вылезла. Я своими глазами видел в Новом Орлеане, как военные решают проблемы. Если он хоть пальцем ее тронет, я сверну ему ебаную шею быстрее, чем он успеет подумать о том, чтобы спустить курок. — Вернитесь в свою машину и не выходите, пока не достигнете блокпоста.

Решив, что лучше не спорить, я разворачиваюсь и иду к грузовику; забираюсь внутрь, пока солдат продолжает патрулировать пешком вдоль прерывистой белой линии разделительной полосы.

— Что происходит? — спрашивает Ру, как только моя дверь захлопывается.

— Это военный блокпост. Мы должны оставаться в грузовике, пока они всех не пропустят через проверку.

— А мы не можем просто развернуться и уехать? — Она оборачивается, чтобы посмотреть назад. Я уже знаю, что она там увидит. Я сам видел заблокировавшие нас машины, когда возвращался.

— Не сможем выехать, — сухо констатирую я. Я не хочу, чтобы она снова паниковала. Хотя я бы не отказался повторить последнее средство, которое ей помогло. Но сейчас действительно не время и не место отвлекаться, особенно когда вокруг бродят мудаки с легкими на курок пальцами и рыщут мертвецы, готовые выскочить в любой момент.

Она делает глубокий вдох, словно принимает решение натянуть трусики взрослой девочки и встретить ситуацию лицом к лицу. Мне хочется сказать ей, как я ею горжусь. Но я молчу. Сейчас ей не нужна похвала. Она бы ее не приняла. Не смогла бы. Это означало бы признать, что я ей нужен. А она еще не дошла до этой стадии. Я знаю, она чувствует себя слабой из-за того, что сломалась на моих глазах. Пусть пока побудет в иллюзии, что хоть как-то контролирует ситуацию.

— Ладно, — говорит она, ровно выдыхая, а затем поворачивается и начинает рыться на заднем сиденье. — Ты голоден? Я соображу нам поесть. А ты пока сообрази, куда мне писать, если мы не можем выходить из грузовика.

— Писать? И это то, о чем ты сейчас волнуешься? — Я не могу удержаться от смеха. Она просто королева отвлечения внимания, когда чувствует, что теряет контроль или не справляется с эмоциями.

— Ну нет. Меня больше волнует, когда я в следующий раз смогу помыть задницу умник, — дерзит она, закатывая глаза, пока достает протеиновые батончики из коробки и берет две бутылки воды.

— Продолжай закатывать на меня глаза, и я перекину тебя через колено и отшлепаю так, что твоей заднице потребуется нечто большее, чем просто мытье. — Она встречается со мной взглядом; дрянная девчонка, которую ей так хочется выпустить на волю, кружится в ледяных глубинах ее глаз. Она решает промолчать, впечатывает упакованный батончик мне в грудь и швыряет в меня воду, после чего садится обратно, скрестив ноги на сиденье.

— Просто ешь, Призрак.

ГЛАВА 21

Ру

Солнце начинает садиться, и я не нахожу себе места. Я хочу вылезти из этого грузовика; мне нужно пописать, принять чертов душ и переодеться во что-нибудь чистое. Еще немного, и моя задница пустит корни в это ебаное сиденье, а от вони мы просто окочуримся.

— Прошли часы, — жалуюсь я, потому что, блядь, что мне еще остается делать? — Мы едва ли проехали милю. Какого хрена так долго?

Призрак раздражен не меньше, но он решил играть со мной в молчанку, когда мое непрерывное нытье становится невыносимым. Ну и хрен с ним. Ему не следовало меня похищать. Сейчас я могла бы жаловаться Мэл и Ноа. Они бы делали то же самое, и это была бы одна большая вечеринка нытиков на троих.

Или мы все были бы мертвы.

Иногда мое подсознание — та еще сука. Неужели оно не может хоть раз быть на моей стороне?