Мой нос морщится от запаха уксуса, доносящегося из пачки. Они воняют, но она их обожает, поэтому с тех пор, как я потерял ее, я постоянно их покупал и ел. Я к ним привык, но этот ебаный запах всё равно ненавижу.

Вытащив несколько салфеток из бокового кармана холодильника, я заворачиваю ее сэндвич, беру бутылку воды и обхожу машину, направляясь к ее двери. Я не могу открыть ее полностью, потому что она всё еще пристегнута к ней наручниками, но приоткрываю достаточно, чтобы просунуть еду. Она несколько секунд смотрит на сэндвич и воду, прежде чем забрать их из моих рук, кладет себе на колени и снова уставляется в лобовое стекло. Мне хочется наорать на нее и встряхнуть, чтобы вернуть в нее этот боевой дух. Ненавижу видеть ее такой — бледной тенью той дерзкой девчонки. Но прямо сейчас я не доверяю себе рядом с ней. Не доверяю, что не сделаю только хуже.

— Ешь. А потом мы поспим пару часов, — мягко говорю я, прежде чем тихо закрыть за ней дверь.

Отгородиться от нее прямо сейчас — это лучшее, что я могу сделать. Наше обустройство на ночлег будет достаточно интересным. Она возненавидит это, но как-нибудь переживет.

ГЛАВА 12

Ру

Я даже не знаю, что и думать, когда он просовывает сэндвич и воду в приоткрытую дверь. Мой разум всё ещё идёт кругом от всего, что произошло менее чем за 24 часа, а этот мудак делает мне, блядь, сэндвич? Я чувствую, как закрываюсь в себе, отгораживаясь от любых чувств до такой степени, что с тем же успехом могла бы превратиться в бесчувственное бревно в кататоническом ступоре.

В последний раз, когда такое случилось, я сорвалась и сделала то, чего уже никогда не смогу взять назад. Я не жалею об этом, но мне потребовалось много времени, чтобы вытащить себя из той тёмной ямы отчаяния, в которую это меня загнало. Я не могу туда вернуться. Ноа и Мэлори сыграли огромную роль в том, чтобы вытащить меня оттуда. А теперь я даже не знаю, увижу ли их когда-нибудь снова.

Всего этого так много — слишком много. Я даже не знаю, с чего начать.

С моего, вероятно, мертвого парня-изменщика и его странных кровоточащих глаз?

С мертвой девицы, которую он трахал и которая выглядела так же?

С того, что я потеряла своих лучших и единственных друзей в этом мире во время массовой паники?

Или с похищения мудаком, который называет себя Призраком — и который, судя по тому, как он приготовил мне сэндвич, по совместительству оказался моим сталкером.

О! А еще он утверждает, что убил уже мертвого мужика?

Вы сейчас, блядь, издеваетесь надо мной?!

Звучит как все задатки для отпуска в психушке, где забирают шнурки и выдают носочки с резиновыми пупырышками. В смысле, кто, блядь, бросил кубики в «Джуманджи»? Вы не могли бы запихнуть это дерьмо обратно в коробку?

Я беру сэндвич — потому что я чертовски голодна, а заедание стресса это не миф, — и в нос бьет резкий запах уксуса моих любимых чипсов, подтверждая мои подозрения. Откуда этот уебок всё обо мне знает? Мое имя, мою любимую еду, то, как я ем свой чертов сэндвич? Он действительно, должно быть, мой сталкер. Как долго он за мной наблюдал? Мой разум пытается отфильтровать любые моменты, когда мне казалось, что за мной следят, или когда волоски на затылке вставали дыбом из-за того, что что-то было не так. Но я ничего не могу вспомнить, что не так уж и удивительно, учитывая нынешнее состояние моей головы. Там сейчас просто, блядь, горящая помойка.

Я понимаю, что со мной что-то не так, когда мысль о том, что этот мужчина преследует меня, не то чтобы злит. Она меня интригует. Может, я и могла бы солгать себе, что от этого мои трусики не становятся немного мокрее. Смотрел ли он, как я трахалась с Джошем в своей комнате в общежитии на прошлой неделе? Видел ли он, как я удовлетворяла себя, когда Джош ушел? Хотелось ли ему выйти из тени и довести меня до разрядки самому? Закричала бы я? Или раздвинула бы ноги шире и пригласила его в свою кровать?

Я сжимаю бедра и набиваю рот, как и подобает первоклассной сучке, затерявшись в своей долбанутой голове, когда он снова открывает мою дверь, и я чуть из кожи вон не выпрыгиваю, едва не швырнув последний кусок сэндвича ему в лицо.

— Ебать-копать, ты меня напугал!

— Ой, да ладно тебе. Тебя ничто не пугает, Ру, — произносит он с издевкой.

Ну и ладно. Посмотрим, стану ли я снова представлять в своей голове, как трахаюсь с ним! Мудак.

Жаль, что мое лицо не скрыто маской, как его, — я чувствую, как румянец ползет вверх по груди, и с каждой секундой щеки горят всё сильнее. Я ничего такого не делала, но чувствую себя как ребенок, которого застукали с рукой в банке с печеньем.

— Что с тобой?