А теперь на горизонте замаячила хоть и сомнительная, но все же пилюля от моего прогрессирующего сумасшествия, сопряженного с перманентной сердечной болью и гниением души.

— Не раньше, чем задам пару вопросов вашей этой неприкасаемой, — упорно стоял я на своем.

— Нет! — рявкнул Андрюха, а я насмешливо поднял брови.

— Неужели?

— Пару дней отлежишься, лучше станет и тогда...

— Я уже отлежался, блядь! — оборвал я Корецкого на полуслове, но на этих мужиков, где залезешь, там и слезешь.

— Ремезов! — гаркнули братья на меня в унисон.

Мне лично было до звезды, что они думали на этот счет. Я хотел обмануться этой вожделенной иллюзией, чтобы хоть ненадолго за ребрами перестало свербеть и ныть. Чтобы вздохнуть всего лишь раз за все эти годы полной грудью. Чтобы просто утопиться в пластилиновом счастье...

Я видел ЕЕ глаза!

Я снова смотрел в НИХ!

Пару секунд я тонул в их глубине. И мне была позарез нужна еще одна доза! Любой ценой...

— Ладно, не хотите помогать, тогда я сам себе помогу, — выдавил я хрипло, вставая из кресла. Ноги дрожали, как у датого до состояния комы.

— Сидеть! — рявкнул Андрюха, но я лишь отмахнулся.

— Мне. Надо!

— Зачем, хоть можешь объяснить? — насупился Саня, а я так устал носить все в себе, что не выдержал и надломился. Где-то внутри, там, где меня еще худо-бедно удерживал на плаву внутренний стержень. А теперь и он сдал свои рубежи.

— Три с половиной года назад моей любимой девушки не стало, — скрипучим, надломленным голосом прохрипел я. — А два дня назад мне показалось, что я смотрел в ее глаза. Мне нужно убедиться, что мне не привиделось. А там хоть порвись. Вы понимаете?

Они не понимали.

И я не знал, дошел ли до Корецких хотя бы какой-то крошечный цимус ситуации. Главное было одно — они оба кивнули мне, но выставили условия:

— Давай хотя бы обезбола тебе вкатим лошадиную дозу?

— Не возражаю...

Спустя всего двадцать минут я на блаженном облегчении уже развалился на заднем сидении автомобиля и стремительно двигался в сторону Новосибирска. Саня за рулем. Рядом с ним Андрюха. Они о чем-то переговаривались тихо. Прислушался невзначай и грустно улыбнулся.

Но не полез в их спор.

Они делили свою неприкасаемую девочку. Сами не понимали, что делали это. А мне этот словесный пинг-понг с вполне себе ощутимой собственнической энергетикой, был очевиден на все сто. И еще три с половиной года назад я бы мог осторожно натолкнуть их на мысль, что ничего делить не надо.

Что любовь втроем — это не сказки для дураков.

Что один мужик хорошо. А два — еще лучше. И ОНА это обязательно оценит. И даже если не выберет кого-то одного, то счастье любимой встанет на первое место, и только на второе желание быть для нее единственным.

Я это знал.

Но теперь я молчал. Как чертова тупая рыбина, выброшенная на берег морской. Ибо школу жизни я прошел замечательную. Потому что в нашем бермудском треугольнике было слабое звено — это я. А ведь Арсений просил меня удалить все фотографии и переписки с телефона.

А еще умолял меня во всем признаться. А я трусил. Покрывался липким, холодным потом, представляя себе зубодробительную реакцию Миланы, где бы она резонно не поняла наши мотивы. А потом бы закономерно нас послала на хуй, оставляя ни с чем.

Вот такой я был — трус!

А теперь ничего не вернуть...

Из-за меня!

Именно поэтому я не сдавал брата. Это было второе за эти годы покушение. И я, наверное, мог бы все прекратить. Но я считал, что все это заслужил. Прошлый раз меня чуть не прирезали. В этот раз едва ли не пристрелили. Ну и что? Зато я чувствовал, что хоть немного, сотой долей, но отплатил свой неоплатный долг перед НЕЙ.

Остаток дороги я не слушал, что болтали Корецкие. Я предпочел в юбилейный раз затереть взглядом фотографии Миланы. И будто бы услышал ее звонкий смех.

Ощутил прикосновения ее тонких пальцев к моим щекам.

Аромат ее тела. Такой чарующий, нежный, но сладкий.

Пиздец...

Как же безбожно я по ней скучал!

И вот наконец-то машина остановилась возле новостройки прямо на набережной Оби. И за ребрами у меня все сжалось от нетерпения. Двигатель заглох, а я явственно ощутил, как внутри меня скрутилась до предела раскаленная добела спираль моей покореженной души. А там было все: тоска, страх и надежда на то, чтобы отыскать в этом мире хоть какой-то маяк, который повел бы меня сквозь бесконечные унылые годы, что мне отмерены — и к концу.

Чтобы однажды встретиться с Миланой за чертой.

Спустя еще минут десять меня уже оставили на лестничной площадке у нужной двери. И я с силой вдавил кнопку звонка до предела. Я знал, что Ксения Воробей была дома. Потому что и братья Корецкие это тоже знали. Потому-то мы приехали именно сюда, а не в ее клинику или в институт, где девушка преподавала.

И я хмыкнул, понимая, что рыжую пасут. Причем капитально так...