— И смотри, ничего не испорть мне, Милана. Иначе обещаю, что забуду, что ты моя дочь и просто сошлю тебя в Сибирь, да там и похороню заживо.

Мать произнесла это все, а у меня пробежал холодок по спине. Но я предпочла от всего этого отмахнуться, резонно считая, что быть в такой тяжелой ситуации рядом с парнями всяко важнее, чем слушать пьяные угрозы матери.

Да и чего уж там...

Совсем скоро нас ждет новая жизнь.

Да!

Глава 43.1

Милана

А уже на следующий день я в компании Айдарова приехала в хоспис проведать ребят. Так предвкушала эту встречу, так к ней готовилась, а по факту уже на пороге палаты скисла, нос к носу столкнувшись с Эвелиной Мазур.

Она была прекрасна, как сон, изящно прикладывала к уголкам глаз шелковый платочек, изображая глубокую и безутешную печаль. И неимоверно меня бесила!

Просто потому, что как пиявка присосалась к Киру и не отходила от него ни на шаг, протягивая к нему свои руки, как ядовитые щупальца. И складывалось впечатление, что она вообще не осознавала, что тут происходило. Вырядилась, как на парад. Лицо размалевала. Еще и облилась с головы до ног приторно-сладкими духами.

Я отвернулась, не в силах смотреть на эту вертихвостку.

Я вся сосредоточилась на Арсе. Он осунулся, под голубыми, некогда ясными глазами, залегли темные круги отчаяния и усталости. Уголки его пухлых, чувственных губ опустились.

Я видела, как ему было плохо.

Как он страдал от душевной боли. А я ничем помочь не могла. И обнять была не в силах.

— Мне так жаль, — шагнула я ближе к нему и кончиками пальцев коснулась его запястья. Обожглась о его горячую кожу и тут же одернула руку, чувствуя, как меня топит в горечи и сострадании.

— Спасибо, — кивнул он, а затем едва слышно добавил, — что вернулась...

В его голосе было столько усталой нежности, что мое сердце дернулось за ребрами и судорожно сжалось.

Бедный мой мальчик...

И ведь ничего больше не скажешь в ответ. Пришлось лишь кивнуть. А после мы всем составом покинули палату и прошли в кафетерий, что был тут же, на этаже. Уселись за крайний столик у окна и надолго замолчали, пока я не решилась нарушить эту звенящую, парализующую разум тишину.

— Арсений… Кирилл… Расскажите о ней. О своем детстве...

Кир дернулся, как от пощечины. А вот Арс потер лицо, а потом вымученно мне улыбнулся. И все-таки заговорил. О своей маме. О том, какой замечательной была. Что она красиво пела. И любила черно-белые фильмы. Что она пекла самые вкусные блинчики на свете. На этом месте его подхватил Кирилл, и они запоем, но уже вместе принялись воскрешать в памяти все то радостное, что они бережно хранили о самом дорогом человеке.

Тогда-то я и словила прищуренный, полный злобы и недовольства взгляд Эвелины, но лишь тепло улыбнулась ей, а затем выкинула девчонку из головы, полностью сосредотачиваясь на том, что говорили братья Ремезовы.

Так и начались наши дни.

Мы с Айдаровым приезжали после пар в хоспис и старались снова и снова вспомнить про Нину Ремезову что-то хорошее. Пересматривали старые видео и фото. И старалась в этом бесконечном темном туннеле боли и печали отыскать лучик света, который бы хоть сколько-то озарил эти последние дни жизни умирающей женщины.

Это горе нас сплотило.

Мы открывались друг другу по кусочку, складываясь в один большой пазл. Становились единым целым.

Говорили и о моей бабушке тоже. И что ее постигла та же неизлечимая болезнь.

В этом, отстроенном на руинах мире, не было никому места. Сначала из него ушла Мазур. Не вынесла сидеть с нами ежедневно и терпеть то, что наши разговоры снова и снова вращались лишь вокруг персоны Нины Семеновны. А потом сама собой отпала нужна приезжать со мной в хоспис и Айдарову.

Мы с парнями выторговали у судьбы себе время.

Воровали минуты запретной, но такой нужной нам близости то тут, то там. На лестнице целовались, как одержимые с Киром. Зависали, обнявшись, с Арсом в пустой процедурной. Ничего такого. Мы просто дарили друг другу тепло. Поддержку. И любовь.

Так пролетели почти две недели — как в тумане.

А Нина Семеновна все так и лежала в своей палате. Тихо. Без движения. Пока врачи не сказали, что у нее в этом мире остались лишь считаные часы. Так оно и было...

А я не успела приехать.

Меня в тот вечер задержала мать. Заставила отправиться с ней по магазинам и болтала без устали про всякую ерунду. А я ей на все это должна была отвечать и улыбаться.

Потому что надо.

Потому что этот мир полон дерьма и вот таких дерьмовых, как моя мать, людей.

Потому что кто-то придумал, что любовь на троих — это неправильно.

Я опоздала...

А когда все-таки вырвалась в хоспис, то лишь увидела потерянные лица и убитые горем любимые глаза.

— Она ушла, малышка.

— Полчаса назад...