— А как нас фриц под Усушеком чуть не зажал? — вставил Арам Григорян, ловко орудуя консервным ножом, вскрывая банку тушёнки. — Я тогда ещё подумал — всё, конец. Ан нет, отбились тогда. И под Кричевом прорвались…

— Прорвались-то прорвались, — хмуро отозвался Серёга, — да какой ценой? Половина полка там осталась. Половина, Колька!

Серёга замолчал, глядя в огонь. Я молчал тоже - чувства Николая снова накрыли меня с головой.Резала как по живому боль утраты боевых товарищей, щемила в груди горечь отступления и застилала глаза неистовая злость на грёбаных фрицев, что приперлись на мою землю. Ну, ничего, тут мы вас всех и закопаем - землицы нашей вам хватит на всех!

У костра шутили и звучал весёлый смех. Фронтовой юмор, без которого на передке и не выжить. Я слушал их, улыбался, изредка вставляя реплики — благо, память Коли подкидывала мне нужные имена, лица, смешные случаи из общей службы.

И я, совершенно незаметно для себя, почувствовал себя неразрывной частью этого спаянного войной солдатского братства. Не просто попаданцем, вселившимся в тело Коли Сиротинина, а настоящим однополчанином и боевым товарищем этих людей.

Когда костёр начал гаснуть, а разговоры — стихать, Ваня поднялся и потянулся: — Всё, братцы, расходимся! Смена часовых — по плану. Остальным — отбой. Хрен его знает, что нам завтра немцы устроят?

Бойцы послушно, хоть и нехотя, расходились. Одни побрели к землянкам и палаткам, другие устраивались прямо у костра, подстелив на землю шинели. Серёга тоже ушёл, указав на землянку, где я могу устроиться на ночь, а я остался ещё немного посидеть у догорающего костра.

Смотрел на огонь, слушал, как где-то вдалеке ухает артиллерия, и думал о том, как же странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был совсем другим человеком, проживающим совершенно в другом времени, а теперь я здесь в 41-м…

Наконец я поднялся и побрёл к землянке, выспаться, действительно было необходимо.

Внутри было темно, а вокруг витал крепкий запах портянок. Но мне было на это плевать - найдя подходящее местечко, я устроился на нарах, завернувшись в чью-то оставленную шинель, и почти мгновенно провалился в сон.

Мне показалось, что я только-только смежил веки, как кто-то резко тряхнул меня за плечо.

— Сиротинин! Вставай!

Я мгновенно открыл глаза и сел. В тусклом свете керосиновой лампы надо мной склонился знакомый худощавый парень с перевязанной головой. Младший политрук. Тот самый, что «принял» меня вместе с группой Матвеича, когда мы вышли из леса.

— Вставай, Сиротинин, — повторил он. — Тебя полковой комиссар к себе требует.

Глава 15

Я быстро намотал портянки и натянул сапоги, которые сбросил перед сном, заправил рубаху в портки и вышел вслед за политруком на улицу. Ночь была тёплая, звёздная. Мы двинулись по тропинке, ведущей к штабным блиндажам. Политрук молча шёл впереди, я — следом.

Пока шел, размышлял, чего такого могло случиться, чтобы я понадобился аж целому полковому комиссару. Хорошо, хоть не под конвоем ведут – значит, в предатели меня не записали. Но то, что этот вызов так или иначе связан с Вебером – однозначно.

Не успел я толком додумать эту мысль, как сзади послышались быстрые шаги и знакомый голос окликнул нас с младшим политруком:

— Товарищи, подождите!

Я обернулся: по тропинке, на ходу застёгивая гимнастёрку, бежал капитан Ким. Лицо у него было сонное, но встревоженное.

— Товарищ комбат, а вы чего? — удивился я.

— Да меня бойцы разбудили, — запыхавшись, ответил комбат, поравнявшись с нами. — Сказали, что тебя в Особый отдел забирают… Что случилось, товарищ младший политрук?

— Ничего не могу вам сказать, — политрук чуть повернул голову, — приказано доставить к полковому комиссару.

— Не переживай, Коля, - попытался успокоить меня Ким, - товарищ полковой комиссар всё объяснит...

Я тоже на это надеялся, что товарищ полковой комиссар всё объяснит. Дальше мы пошли молча. Тропинка вывела нас к большому блиндажу, укрытому маскировочной сеткой. Мы спустились по крутым, сколоченным из бревен ступенькам вниз.

Когда входили в землянку, уже рассветало — сквозь щели в маскировочной сетке и входа пробивался холодный, серо-голубой свет утренней зари. Внутри было прохладно, пахло сырой землей, крепким табаком и керосином. Тусклый свет «летучей мыши», стоявшей на столе, выхватывал из полумрака грубую карту, полевые сумки и три фигуры в форме.

— Товарищ полковой комиссар! — отрапортовал младший политрук, останавливаясь у входа и вытягиваясь в струнку. — Старший сержант Сиротинин доставлен.

За столом сидели трое. В центре — майор Григорий Гордеевич Скрипка - командир полка, которого я сам видел впервые, а вот Николай встречался с ним не единожды. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими морщинами и тяжелым взглядом. Было видно – мужик серьёзный.