— А скажи-ка мне… - он нарочно сделал затяжную паузу, - гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?

— Так у вас же вон - мой комсомольский билет, товарищ батальонный комиссар… - пришлось как следует постараться, чтобы как можно натуральнее изобразить удивление. – Почему же я тогда… «возможно Сиротинин»?

— Да таких билетов у вас в Абвере по сто штук на дню штампуют, - пожал плечами особист.

— В каком еще Абвере? – «опешил» я, постаравшись как можно сильнее выпучить глаза.

— Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht, - произнёс по-немецки комиссар. - Ist das klarer? (Управление иностранной службы и контрразведки Верховного командования вермахта. Так понятнее?)

— Не понимаю, о чем вы, товарищ…

— Ты мне тут придуриваться брось! – неожиданно заорал комиссар, саданув кулаком по столу. – Отвечать: кем был завербован! С какой целью пытался внедриться в ряды Красной армии! Или я тебя, сволочь фашистская, прямо тут шлёпну! Прямо вот сюда! – Он резко поднялся и ткнул мне указательным пальцем прямо в лоб. - Ну, говори, сука!

— Ну, это уже точно перебор, товарищ батальонный комиссар! – неожиданно вмешался в наше «живое общение» смутно знакомый мне голос, идущий от двери.

Вернее, знакомый не мне, а Николаю – проснулась еще одна частичка памяти моего реципиента. Я резко обернулся — в дверном проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но жилистый. Лицо — с резкими, волевыми чертами, типичными для выходца с Дальнего Востока: высокие скулы, прямой нос, тёмные, почти чёрные волосы.

Глаза — узкие, тёмные, с лёгким прищуром, весело поблескивали, глядя на меня. На голове повязка, из-под которой в районе лба проступало кровавое пятно, и рука на перевязи. Подбородок — волевой, на губах застыла радостная улыбка до самых ушей.

На нём была помятая, запыленная гимнастёрка капитана РККА, с петлицами черного цвета и перекрещенными пушками, воротник расстёгнут — видно, что человек не на параде, а на передовой – тут уж не до китайских церемоний.

Я узнал его сразу — это же «мой» батяня комбат — капитан Ким Николай Андреевич.

Это тот самый капитан Ким, с которым мы вдвоём (вернее с Николаем, но я старался полностью слиться с памятью своего реципиента, и по-настоящему почувствовать себя именно Колей Сиротининым) приняли на себя первый удар их танковой колонны у моста через Добрость.

Именно вдвоем из нашей замаскированной во ржи сорокапятки мы подбили первые машины врага, создавшие ту самую злосчастную для них пробку на переправе. И именно с ним мы пережидали первый минометный удар фрицев по нашей позиции.

Мне (Коле) повезло, а вот капитану осколками мины рассекло лоб и основательно распотрошило плечо. Кровь тогда залила ему пол-лица, но он даже не охнул, а лишь сплюнул на землю красную слюну и, цепляясь за станину орудия, поднялся на ноги.

— Сиротинин! — хрипло бросил он тогда, пытаясь вытереть кровь рукавом гимнастёрки. — Задача мы выполнили — мост заблокирован! Отходим к своим! Это приказ, старший сержант!

Но Коля тогда не ушёл, потому что в ящиках рядом с пушкой оставалось ещё несколько десятков снарядов. А немцы, судя по рёву моторов, только подтягивали резервы. И если сейчас отступить — весь их сегодняшний труд может пойти насмарку. Колонна просто разгребёт пробку и попрёт дальше, сметая всё на своём пути.

Наскоро перевязав комбата, Коля посмотрел Киму в глаза и твердо заявил:

— Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите! А то, того и гляди, кровью истечёте. А я еще пару снарядиков воткну фрицам в одно место и вас догоню… Жалко, что такое добро пропадёт! Разрешите, товарищ капитан?

Ким долго смотрел на своего старшего сержанта, временами переводя взгляд на ящик со снарядами. Потом он кивнул, хлопнув Колю по плечу здоровой рукой:

— Хорошо, Коля… только не затягивай тут! Пару снарядов – и всё – за мной! Себя береги - нам еще эту погань обратно в Берлин гнать!

Капитан, пошатываясь, ушел, а Коля остался. Вот только он не ушёл, выпустив по фашистам пару снарядов. Не ушёл и после - выпустив еще десяток - он бил по врагу два с половиной часа, пока не свалился, изрешечённый осколками у покорёженной станины своего орудия. докурив

— Совсем осатанел что ли, Федор Игнатьевич? - Капитан Ким решительно шагнул в землянку, подвинув плечом младшего политрука, всё так же стоявшего у входа. – Понимаю, работа нервная, так и у всех сейчас не сахар. Ты ж мне обещал просто с ним поговорить…

— Перегнул немного, Николай Андреевич… - признал особист, потирая затекшую шею. – По накатанной понесло – совсем отдохнуть некогда…

— Колька, черт живучий! – Кинулся ко мне комбат с распростёртыми объятиями, вернее с одной рукой – вторая у него почти не двигалась. Он стиснул меня здоровой рукой и выдохнул:

— А мы ведь с ребятами тебя уже похоронили… А он, вот он… Герой! Таких просто так не убьёшь…- Голос капитана прервался, мне даже показалось, что он шмыгнул носом.