Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало - все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.

Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».

В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства - каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.

— Ну, Матвеича-то точно отпустят, — тихо сказал Савелий, вытирая потное лицо рукавом. — Не может такого быть, чтобы не отпустили…

Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.

Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты — всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?

И главное — Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты – железные и неопровержимые. Так что прорвусь!

Еще через час дверь снова открылась.

— Ковбасюк на выход! – распорядился младший политрук.

— Ну, братцы, если что – не поминайте лихом, - произнёс Савелий, пожав всем руки.

Он вышел, а мы остались ждать дальше.

— Хоть бы пожрать дали… - пробурчал Петренко. – Или своё оставили… - вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.

Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.

— Слышь, братишка, — тихо произнес он, — нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим – кого-то обязательно надо предателем назначить…

— А ты не предатель? — глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.

Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.

— С дуба рухнул, пушкарь? – вполне натурально изобразил он возмущение. - Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!

Ответить я не успел — дверь открылась снова.

— Сиротинин! На выход! – распорядился всё тот же особист.

Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка – в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза — тяжелыми, навыкате. На столе - полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.

Батальонный комиссар, определил я по «чистым» - без эмблемы рода войск - малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.

Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки — на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.

— Садись, — коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.

Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.

— Сиротинин Николай Владимирович? — начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.

— Да, товарищ батальонный комиссар! – четко ответил я. - Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия... – И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.