— Это? Анатомический театр. Проще говоря — мертвецкая. И часовня при ней. Конечная станция для большинства местных постояльцев. А что?

— Да так... — Я нахмурился. — Знакомое лицо увидел. Не ожидал, что у него дела с покойниками.

— В этом городе у всех дела с покойниками, юноша, — философски заметил Зембицкий, открывая высокую больничную дверь. — Идемте. Постараемся сделать так, чтобы ваш друг не отправился в то здание следом за вашим знакомым.

Тяжелая дубовая дверь, обитая понизу позеленевшей медью, подалась с натужным, жалобным скрипом, впуская нас в чрево больницы. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый дух: смесь карболки и какой-то тухлятины. Этот запах, казалось, въелся здесь в саму штукатурку.

— Не отставайте, коллега, — бросил через плечо Зембицкий, уверенно стуча тростью. — У меня мало времени!

Мы поднялись по широкой каменной лестнице. Ступеней было немного — всего десяток, но крутых и стертых посередине тысячами шаркающих подошв. В старых петербургских домах первый этаж — бельэтаж — всегда задирали высоко от сырой земли, спасаясь от наводнений и крыс. Стены, выкрашенные в тоскливый казенный цвет — не то желтый, не то грязно-охристый, — отражали гул сотен голосов. Выздоравливающие в застиранных, полосатых бумазейных халатах сидели на лавках вперемешку с посетителями с воли. Стоял плотный гул: шепот, надрывный кашель, шарканье, звяканье посуды. Какая-то баба в платке совала глиняный горшок с кашей мужику с перевязанной головой, в углу старик в нелепом больничном колпаке диктовал письмо писарю, гнусаво растягивая слова.

Сквозь эту серую, шевелящуюся массу, словно белые лебеди, сновали туда-сюда сестры милосердия. В крахмальных чепцах и передниках с красными крестами на груди они двигались бесшумно и строго, держа какие-то подносы, полотенца, одеяла. Толпа расступалась перед ними с боязливым уважением.

Совсем иначе вели себя санитары — дюжие мужики с красными, часто помятыми с похмелья лицами, одетые в грязные фартуки. Эти перли напролом.

— Куды прешь! Ноги подбери! — рявкали они на зазевавшихся родственников.

— Нам туда, в конец крыла, — шепнул мне Зембицкий, поправляя пенсне и напуская на себя важный вид. — Держитесь рядом и делайте умное лицо. Помните: вы — мой ассистент.

В конец коридора пройти не давала массивная решетчатая перегородка от пола до потолка. За ней виднелись две двери, густо обитые железом. Это и было арестантское отделение — место для тех, кого лечили только для того, чтобы потом отправить на каторгу, в острог или в лучшем случае в деревню по месту жительства.

Прямо за решеткой, внутри закрытого периметра, на венском стуле сидел городовой. Мундир расстегнут, фуражка на колене, лицо скучающее.

— Вы куда, господа? Не положено! — не вставая лениво протянул он.

— Мы по медицинской части, любезнейший. — Зембицкий подошел к решетке вплотную и многозначительно приподнял свой пухлый лекарский саквояж. — Доктор Зембицкий. Яков Алексеевич в курсе. Операция у подследственного.

Он просунул руку сквозь прутья. В пальцах доктора что-то бумажно хрустнуло.

Городовой, мгновенно подобравшись, перехватил пропуск. Лицо его сразу приобрело выражение служебного рвения.

— А как же-с... Предупреждали-с... Проходите, ваше благородие.

Он тяжело поднялся, звякнув шпорами, загремел ключами и распахнул решетчатую дверь.

— Вторая палата, — буркнул он, пропуская нас. — Только вы там поаккуратнее. Смрад там — хоть топор вешай.

Палату мы нашли быстро. Страж не соврал: внутри нас встретил тяжелый, сладковатый запах гноя и давно не менянного постельного белья. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Окна, забранные частой решеткой-намордником, едва пропускали серый уличный свет. Вдоль стен стояли четыре железные койки. Две пустовали, на одной, отвернувшись к стене, лежал кто-то неподвижный, укрытый серым одеялом.

На четвертой, у самого входа, был Рябой.

Я едва узнал его.

Куда делся тот бык? Передо мной предстал страшно изможденный человек. Глаза запали, скулы торчали. Губы потрескались и были обметаны запекшейся коркой. Лицо его, покрытое жесткой многодневной щетиной, стало землисто-желтым, нос заострился. Дышал он часто, поверхностно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он и так был не красавцем из-за оспин по всему лицу, а сейчас уж тем более.

Мы подошли. Рябой с трудом разлепил веки. В его мутном взгляде не было узнавания, только боль и бесконечная усталость.

— Ну, голубчик, — бодро, даже слишком громко для этого склепа произнес Зембицкий, ставя саквояж на табурет. — Повезло вам. Живучий вы, черт возьми.

Больной скосил глаза, пытаясь сфокусироваться на докторе.

— Я буду делать вам операцию, — продолжил врач, закатывая рукава и проверяя пульс на здоровенном, корявом запястье больного. — Сейчас подготовят перевязочную, вас туда отнесут. Я разрежу, откачаю гной из брюшины, промою. Больно не будет — я применю наркоз. Вам сразу станет легче.