— «Прежде всего, обратите взор на наши успехи. Уже ныне действует швейная мастерская, где воспитанницы обучаются ремеслу на новейшем оборудовании. Но сего мало. Мы обязаны открыть мастерскую для мальчиков. Не столярную, коих тысячи, а передовую! Мы можем заняться изготовлением гальванических товаров с покрытием благородными металлами. Можем собирать простейшую электротехнику — детские пальцы гибки и приспособлены для тонкой работы, а за электричеством — будущее!»

— Гальваника? — ахнул директор. — Арсений, это же химия, токи… Опасно!

— Опасно на улице кошельки резать, — парировал я. — А это — наука. Якоби здесь, в Петербурге, гальванопластику придумал. Это модно, это престижно. Денег дадут. Пиши дальше, Костя!

«Также, касательно летнего времени. Негоже детям глотать городскую пыль. Как делает большинство петербуржцев, уезжая на дачи, так и мы должны отправлять воспитанников за город, на природу. Там, в деревне, жизнь дешевле и здоровее. Там они на практике, а не по книгам, научатся вести домашнее хозяйство, ухаживать за скотиной, выращивать овощи. Это позволит приюту обеспечивать себя продуктами — мясом, молоком, корнеплодами — на долгую зиму».

— А это разумно… — пробормотал Владимир Феофилактович — Аренда дачи где-нибудь в Гатчине или Парголово дешевле, чем дрова здесь жечь летом…

— То-то и оно. Дальше пиши, Костя. Самое важное.

«Мы ставим целью давать сиротам не только грамоту, но и знания о жизни реальной. О медицине и гигиене, дабы берегли здоровье. О финансовой грамотности, дабы копейку берегли и приумножали. Об устройстве общества и ремеслах. Возможно, среди этих чумазых детей затесался второй Ломоносов, Менделеев! Наша задача — выявлять такие таланты и давать им дорогу, во благо Российской Империи».

Костя строчил, перо скрипело, едва поспевая за мыслью. Глаза у парня горели — ему, похоже, нравилось то, что он писал.

— И финал, — я поднял палец вверх. — Для тех, у кого кошельки толстые, а лбы медные.

«Господа! Достаточно будет один раз вложить средства в этот механизм, чтобы затем не беспокоиться за судьбу сих сирот. Приют будет окупать себя и даже приносить прибыль. Но главное — это воспитание! Дабы дети сии не уходили в криминальные сферы, не пополняли ряды бродяг и смутьянов, а становились истинными патриотами страны. Любили Государя Императора, Отечество и Веру. Для сего необходимо финансировать уроки истории, обучать начальному военному делу, устраивать военно-патриотические игры и показы к святыням нашей истории».

Я выдохнул.

— Точка. Подпись: Директор приюта Владимир Феофилактович и я. Как… хм… попечитель по хозяйственной части.

В кабинете повисла тишина. Владимир Феофилактович снял пенсне и потер переносицу. Вид у него был ошарашенный.

— Арсений… Ты понимаешь, что это… Так не делают. Нас засмеют. Гальваника, финансовая грамотность, Показы… Это же гимназический уровень! Да и какой я директор…

— Вот поэтому нам и дадут денег, — жестко сказал я. — Потому что мы не ноем, а предлагаем сделать из оборванцев людей. Людей, полезных Империи. А чиновники и купцы любят, когда полезно и на благо государя.

— Может, и сработает… — неуверенно протянул он, глядя на исписанный лист как на чудотворную икону.

— Вот отправляйте по списку который вы составили. Только ни каких больших чинов и громких фамилий. Прямо сегодня. Костя перепишет начисто, красивым почерком.

— Всё, Владимир Феофилактович. Письма на вас. А мне пора. Дела в городе.

Подмигнув Косте, смотревшему на меня с нескрываемым восхищением, я вышел. Первый камень в фундамент легальной империи был заложен. Теперь предстояло спасти Рябого, чтобы эта империя не рухнула, едва начавшись.

Оставив Владимира Феофилактовича и Костю переписывать, манифест новой жизни набело, я выскользнул из кабинета.

Вышел и обошел приют, открыв черный ход. Я поднялся на чердак и полез в тайник, достав деньги я отсчитал тридцать рублей. А Пачка ассигнация становилась все меньше и меньше. Так же я достал часы, поддельную луковицу, самое то что бы следить за временем. Припомнив сколько было времени на часах в кабинете директора, я выставил стрелки и завел часы. Револьвер, как и другое оружие, пришлось оставить — при входе в арестантское отделение вполне могли обыскать.

Спустившись по лестнице вниз, я закрыл дверь и направился в сторону Александровской больницы.

Петербург в этот час был серым и промозглым. С Невы тянуло сыростью, пахло мокрым камнем и печным дымом. Я свернул на набережную.

Впереди, возвышаясь над приземистыми крышами, плыли в тумане огромные синие купола Троицкого собора, усыпанные золотыми звездами. Красиво, черт возьми. Величественно.

А вот внизу, прямо под сенью этих божественных звезд, раскинулась юдоль скорби земной.

Александровская больница для чернорабочих.