Но политика политикой, а доброе слово и револьвер работают лучше, чем просто доброе слово.

Я мысленно провел инвентаризацию нашего арсенала. И скривился.

Стволов у нас — кот наплакал. Три штуки. Из них один очень сомнительный.

«Мало, — вертелось в голове. — Катастрофически мало. Если Козырь решит не отсиживаться. В следующий раз нам так не повезет».

А ведь мои парни к тому же и стрелять толком не умеют. От слова совсем. Дай им сейчас в руки волыны — они в первом же бою либо друг друга перестреляют, либо патроны сожгут в молоко за секунду. Надо их учить!

«Нужно стрельбище, — решил я. — Найти пустырь где-нибудь за Обводным, где лишних ушей нет. Купить патронов и гонять их до седьмого пота. Чистка, смазка, спуск, перезарядка. Чтобы руки сами помнили. А для этого надо много патронов. А их, можно сказать, что и нет».

Да и стволов нужно больше. Револьвер не автомат Калашникова, магазин не сменишь. Шесть патронов, пока будешь барабан набивать. Каждому бойцу нужно по два ствола.

«Деньги, деньги, опять деньги... — Все так же на автомате я свернул в Чернышев переулок, где уже виднелись ворота приюта. — Но на безопасности экономить — себе дороже».

Мысль оборвалась резким, свистящим звуком сверху.

ВЖУХ!

Что-то тяжелое и острое рассекло воздух в сантиметре от моего носа и с грохотом врубилось в мокрую землю.

БАМ!

Я отпрыгнул в сторону. Сердце ухнуло в пятки.

Прямо передо мной, глубоко войдя углом в грязь, торчал, покачиваясь, лист кровельного железа. Свежий, блестящий цинк. Края острые, как бритва. Сделай я еще полшага — и эта гильотина разрубила бы меня от макушки до пояса.

Что за черт? Кто швыряется?

Я прислушался. Стук. Ритмичный, звонкий перестук молотков по металлу. Тук-тук-тук... Наверху, у самого карниза, копошились крошечные фигурки. Чинили протечку, видимо. Осень — сезон кровельщиков. С торца дома стояла лестница, уходившая прямо до крыши. По ней, видно, рабочие и лазили наверх.

— О как, — шепнул я. — А про цинк-то я и забыл.

Оглядевшись — дворника видно не было, прохожие спешили мимо, уткнув носы в воротники, — я вскочил на ступеньки.

Лестница скрипела и шаталась, но для меня, привыкшего лазить по чердакам и заборам, это была удобная лестница. Взлетел на уровень второго этажа, потом третьего. Ветер здесь дул злее, трепал полы куртки.

На уровне четвертого этажа, у самого слухового окна, я перемахнул прямо на покатый скат крыши.

Тут работали двое. Здоровые мужики в промасленных фартуках, перепоясанные веревками. Они сидели верхом на коньке и ловко орудовали киянками, загибая фальцы на свежих листах металла. Рядом валялись ножницы по металлу и куча обрезков — блестящих, серых, остроугольных треугольников и полос.

— Бог в помощь! — крикнул я, стараясь перекричать ветер.

Один из кровельщиков, бородатый, с красным от натуги и ветра лицом, чуть не выронил молоток. Обернулся, тараща глаза.

— Тьфу ты, леший! — перекрестился он. — Ты откуда вылез, нечистая сила?

— Снизу, вот как листом чуть не зашибло. Понял, поздороваться надо. — Я улыбнулся самой безобидной улыбкой. — По делу я, дядьки. Не серчайте.

— Не зашибло же, — буркнул молодой. — А ну брысь отсюда, шкет! Тут не гулянье. Свалишься еще.

— Не свалюсь. Я насчет мусора вашего. — Я кивнул на груду обрезков. — Вам они без надобности, а мне сгодятся.

Бородатый вытер нос рукавом и с интересом посмотрел на меня.

— Обрезки? На кой они тебе?

— В хозяйстве все сгодится. Дырки латать.

— Ишь ты, хозяйственный, — хмыкнул он. — Иди с богом, не мешайся.

— За так не прошу. — Я полез в карман и достал горсть мелочи. Пятаки и копейки тускло блеснули на ладони. — Куплю. За пятнадцать копеек — все, что в куче лежит.

Глаза у мужиков загорелись. Обрезки эти — мусор. Их обычно или выкидывали, или сдавали старьевщику за гроши, но это тащить надо вниз, возиться... А тут — живая монета, прямо на крыше. На четверть «беленькой» аккурат хватит, чтоб согреться после смены.

— Пятнадцать? — переспросил молодой, опуская ножницы. — Мало. Давай два гривенника.

— Побойся бога. — Я цокнул языком, хотя готов был отдать и полтинник. — Это ж лом. Его еще ровнять надо. Семнадцать. И дерюжку дайте, во что завернуть, а то я руки порежу.

— Семнадцать и дерюга, — быстро согласился бородатый, боясь, что я передумаю. — Вон там тряпка лежит, инструменты в ней носили. Бери.

Радуясь удаче, я споро отсчитал монеты в мозолистую, черную от металла ладонь. Мужики повеселели, сразу потеряв ко мне враждебность.

Присев на корточки у кучи, я оценил. Цинк! Настоящий, хороший кровельный цинк. Листы толстые, добротные. Из этих обрезков можно нарезать сотни пластин для батарей.

Быстро, стараясь не порезаться об острые края, я сгреб блестящие треугольники и полосы в грубую, пахнущую махоркой ткань. Завязал узлом. Получился увесистый, килограмма на три–четыре, сверток.