Относительная тишина продлилась недолго. Вскоре в коридоре заскрипели половицы, и в палату вместе с клубами морозного воздуха шагнула невысокая женщина.

Она остановилась у порога, торопливо отряхивая снег с плотного суконного пальто. Поверх шляпки был намотан пуховый платок, щеки раскраснелись от холода. Она не стала распутывать платок или подходить ближе к кровати.

— Арсений? — Голос прозвучал сухо. — Анна Францевна велели справиться о вашем здоровье и передать: как только встанете на ноги — она ждет вас. — Служанка вздернула подбородок. — И просили добавить: отговорки не принимаются.

— Отряхиваться возле выхода надо, али не учили, — прохрипел я. — И здороваться, — не удержался я от подколки. — И передайте Анне Францевне мою благодарность за заботу и что иду на поправку. Все хорошего!

Посланница смерила меня недовольным взглядом, но отвечать ничего не стала. Не прощаясь, развернулась и скрылась за дверью.

Лицо у меня скривилось, виски снова заныли.

Три дня спустя слабость неохотно сдала позиции, оставив после себя лишь легкое головокружение да противный сухой кашель. Ноги снова уверенно держали. Коридоры приюта встретили привычным гулом и запахом капустной похлебки.

Возле кабинета директора пришлось притормозить. Дверь оказалась приоткрыта, и оттуда доносился рокочущий бас, то и дело срывающийся на заискивающий фальцет.

— ...исключительно прискорбное недоразумение, Владимир Феофилактович! Мой болван-секретарь, мерзавец эдакий, засунул ваше прошение под сукно. Недоглядел! Я же всей душой за сиротское дело!

Заглянув в щель, мне удалось разглядеть тучную фигуру в медвежьей дохе. Мужчина обильно потел, промокая багровую шею батистовым платком, и тряс пухлым конвертом над столом.

— Вот, извольте принять. Семьсот целковых на нужды. И смею надеяться, уважаемый директор, в очерках господ журналистов мое имя... не всплывет? Мы ведь люди русские, православные, завсегда договориться можем.

Голос директора прозвучал на удивление твердо, с прохладцей:

— Приют с благодарностью принимает ваш дар, Афанасий Петрович. Уверен, пресса непременно узнает о вашем проснувшемся благородстве.

Мужик облегченно выдохнул, выкатился из кабинета, едва не задев меня плечом, нахлобучил шапку и рысью помчался к выходу.

Переступил порог и плотно прикрыл дверь. Владимир Феофилактович сидел за столом, гипнотизируя взглядом пачку ассигнаций. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Видели? — выдавил директор, поднимая ошалелые глаза. — Семьсот! А утром заезжал поверенный барона фон Шталя. Привез триста рублей и слезное письмо. Якобы барон изволил пребывать в отъезде и пропустил наше обращение. Тоже деликатно намекал, что огласка его сиятельству ни к чему.

Педагог нервно рассмеялся, убирая деньги в железный сейф.

— Статья сработала, — хрипло отозвался я, опускаясь стул. — Они платят не за помощь детям. Они хотят спокойствия.

Радость на лице директора резко потускнела.

— Если бы все решалось так просто, Арсений. Карантин снят, мальчики вернулись в город. В лавки, в мастерские, на склады.

Директор стянул пенсне и потер переносицу.

— Им не платят, как вы тогда и заметили. Бывший директор в карман, поди, все складывал, а теперь ребятам прямо заявляют: не нравится — пошли вон. — Надо это прекращать. — Голос Владимира Феофилактовича окреп. — В ближайшее время собираюсь пройтись по этим лавочникам. Буду требовать расчет. Если откажутся платить — заберу мальчишек. Найдем им другую работу, благо теперь у нас есть средства. Но...

Педагог замялся, бросив выразительный взгляд в мою сторону.

— ...но вам нужна помощь, — закончил я за него.

— Вы пойдете со мной? Разумеется, когда окончательно окрепнете.

— Пойду, — коротко кивнул я, поднимаясь со стула. — Составьте список.

Добравшись до умывальни, я плеснул в лицо ледяной водой. Кожу мгновенно стянуло, остатки лихорадочного тумана вымыло из мыслей. На кухне я наскоро перехватил кусок пирога, запил тремя глотками чая. Спица, сидевший у окна с мотком бечевки, только молча мазнул по мне взглядом и кивнул.

Из кухни я прошел в коридор, потом в кладовку и полез на чердак.

У буржуйки сидел Шмыга, лениво строгающий щепку ножом.

Оглядевшись, я заметил на крюке свое пальто, а под ним и пиджак. Захватив одежду, подошел к своей постели, прямо на ней лежал револьвер в кобуре. Видимо, Упырь тогда сюда бросил.

Ладонь привычно ощупала кожаные ремни. Я перекинул сбрую через плечо, затянул пряжки. Следом оделся и похлопал по карманам. Тугая пачка ассигнаций была на месте. Пацаны ничего не взяли. Рядом звякнул металл. Я вытащил за цепочку часы. Фальшивка Сержа, кажется, так давно это было.

— Шмыга, — позвал я сипло.

Он мгновенно вскинул голову и спрятал нож в рукав.

— Ась?

— Грачик где?

— Так он Митричу помогает, как ты и велел, — отозвался Шмыга, шмыгнув носом.

— Хорошо, а то давненько его не видел.

Я нахлобучил кепку, застегнул пальто на все пуговицы до самого подбородка. Пора.