Моя челюсть сжалась, когда мой взгляд скользнул по ее фигуре. Каждый гребаный раз, когда я смотрел на нее, она вызывала один и тот же отклик глубоко внутри меня: непреодолимую потребность заявить о своих правах на нее.

Когда я впервые увидел ее четыре года назад, она была потрясающей. Сейчас от нее захватывало дух. Ее темно-каштановые волосы были длиннее и уложены слоями, которые мягкими волнами ниспадали вокруг ее красивого лица, отчего она выглядела на свой настоящий возраст — двадцать один год. Идеальной формы брови и густые черные ресницы обрамляли ее аквамариновые глаза, а пухлые губы блестели в свете софитов. Сегодня вечером она решила надеть сверкающее черное коктейльное платье, подчеркивающее ее изящную талию и имеющее достаточно низкий вырез, чтобы обнажить округлости груди.

Честно? София могла бы надеть чертов мешок для мусора, и выглядела бы потрясающе.

Когда заиграла музыка, и первая нота слетела с ее губ, мурашки покрыли мою кожу, совсем как в тот раз, когда я впервые услышал ее пение, и бар вокруг меня исчез.

Сказать, что я был полностью загипнотизирован, было бы гребаным преуменьшением года. Я был бессилен только смотреть на нее, не в силах отвести взгляд, особенно когда мне всегда казалось, что она смотрит прямо на меня.

Как будто она пела для меня, и только для меня.

У нее был не только ангельский голос, но и она была другим человеком, когда выходила на сцену. Она привлекала всеобщее внимание, требовала, чтобы ее услышали, вкладывая свое сердце и душу в каждое слово, слетавшее с ее губ. На протяжении песни она показывала, кто она на самом деле.

Она не была принцессой мафии.

Она не была девчонкой, которая не подчиняется приказам.

Она была не той женщиной, по которой мой кузен тосковал месяцами после их первой встречи.

Она была просто Софией. Уязвимой, сломленной женщиной, которая заслуживала того, чтобы мир увидел ее.

И, черт возьми, неужели я ее видел? Больше, чем я когда-либо признал бы вслух, потому что это означало бы предать память Тео.

Возможно, он знал ее всего несколько часов, но она мгновенно одурманила его.

И меня тоже.

Одержимость, должно быть, была у нас в семье, потому что, когда Кай впервые увидел Райли, он был одурманен, и если бы София не оказалась семнадцатилетней дочерью нашего врага, я не сомневался, что Тео не остановился бы ни перед чем, чтобы сделать Софию своей, как Кай сделал с Райли.

Не то чтобы Тео так и узнал, кем она была на самом деле.

Месяцы, последовавшие за той ночью в «Экзотике», он был невыносим. Он умолял меня каждый вечер вернуться в клуб в надежде, что она появится, и постоянно приставал ко мне, требуя выяснить, кто она на самом деле, используя мою способность взламывать камеры и базы данных.

За это время я возненавидел Софию больше, чем когда-либо. Я говорил Тео ложь за ложью, и хотя я знал, что причиняю ему боль, я сделал все, что было в моих силах, чтобы убедиться, что ее истинная личность осталась в секрете. Учитывая, насколько он был одержим ею, я боялся, что если бы он когда-нибудь узнал, кто она такая, ему было бы наплевать, если бы он заявил, что София развязала Третью мировую войну.

По крайней мере, именно это я говорил себе, чтобы оправдать ту ложь, которую сказал ему. Я всегда игнорировал насмешливый голос в моей голове, насмехающийся над правдой, которую я не хотел признавать.

Если я не мог заполучить ее, то и Тео не мог.

Хотел бы я сказать, что Тео забыл о ней, но он никогда этого не делал. Со временем он трахался с другими женщинами, но никогда не позволял себе испытывать к ним чувства, поклявшись, что однажды найдет ту, которая украла его сердце.

Ту, что сбежала.

Он так и не узнал, что той ночью она украла и мое сердце.

Слишком быстро песня подошла к концу, и в углу сцены следующий номер готовился занять место Софии. Разочарование захлестнуло меня. Иногда она исполняла больше одной песни, и я мог дольше наслаждаться ее сладким голосом. В другие вечера, как сейчас, она пела одну песню и заканчивала, но всякий раз, когда она заканчивала, это был сигнал мне уйти.

Пока она улыбалась аплодирующей публике, я встал и выскользнул через дверь, в которую вошел. Как я всегда делал, я парил в темноте, следя за тем, чтобы София добралась до Гаса. Мой взгляд метнулся туда, где он должен был ждать, и я нахмурил брови, обнаружив, что его место пустует.

Я проклинал себя. Я был так очарован ее выступлением, что не заметил, как он ушел. Краем глаза я видел, как она спустилась на две ступеньки со сцены, ее глаза забегали по сторонам, когда она поняла, что Гаса нигде не видно.

Черт возьми.

Я не мог оставить ее, но и не мог рисковать тем, что она увидит меня; у нее возникли бы вопросы, на которые у меня не было ответов.