— Пожалуйста, Рэйвен, — взмолился я, снова сжимая её руку. — Пожалуйста, вернись. Я не хочу прожить без тебя ни минуты больше. Я не могу больше терзаться мыслями о том, что могло бы быть, если бы я не ушёл. Ты когда-то говорила, что видела меня с детьми и женой, и я знаю, просто знаю, что единственный человек, с кем я смогу создать семью, – это ты. Так что, пожалуйста. Найди дорогу ко мне, чтобы мы снова были вместе.

Ничего.

Рыдание вырвалось наружу. Я вскочил со стула, подошёл к окну, больше не в силах смотреть на безжизненное тело любви всей моей жизни. Внизу проносились машины, люди беспечно шли по улицам.

Мир продолжал вращаться, в то время как мой мир рушился.

Я провёл рукой по лицу, смахнув несколько упавших слёз, и резко развернулся, готовый снова умолять Рэйвен.

И замер.

Сердце подкатило к горлу.

На меня смотрели пронзительные синие глаза. Глаза, в которые я никогда не думал снова заглянуть. Я бросился к кровати, её взгляд следил за мной, пока я не схватил её за руку и не склонился над ней.

— Рэйвен?

Неверие потрясло меня до глубины души, и на секунду мне показалось, что мой разум играет со мной злую шутку. Но потом она медленно моргнула, и её нижняя губа несколько раз дёрнулась, словно она пыталась что-то сказать.

Я знал, что должен позвать Карли. Рэйвен нужен был врач, чтобы осмотреть её, но я не смел пошевелиться, опасаясь, что это мираж, или что она снова провалится в кому за то время, пока я буду искать доктора.

— Рэйвен. Чернокрылая, ты меня слышишь? — сказал я, стараясь говорить тихо и сдерживая подавляющее желание заключить её в объятия, прижать к себе и осыпать поцелуями.

Её рот несколько раз открылся и закрылся, и с её губ сорвался едва слышный шёпот:

— Мэйс?

Моё сердце расширилось втрое, услышав своё имя из её уст. По моим щекам ручьями потекли слёзы, а слова застряли в горле. Её рот снова несколько раз открылся и закрылся, и прозвучал ещё один шёпот.

— Что, Чернокрылая? Что ты хочешь сказать? — я склонился ниже, чтобы расслышать её.

Она ненадолго закрыла глаза, а когда открыла снова, в её зрачках вспыхнула решимость.

— Я… — начала она. Я затаил дыхание, ожидая продолжения. — Мне… снился… ты.

ВОРОН

ВОРОН

Если не считать тиканья напольных часов в прихожей, в доме стояла полная тишина. Обычное дело для этого времени суток. Я прошла на кухню, неся букет роз, который принесла домой из своего магазина, нашла вазу и улыбнулась, глядя в окно.

Лето почти закончилось, но мы все наслаждались последними тёплыми деньками, проводя каждую возможную минуту на пляже, который был виден из нашего дома.

Когда мы с Мэйсоном осматривали этот дом, то сразу поняли – это наше место, навсегда, и всё благодаря его расположению. С крыльца, опоясывающего дом, было всего полсотни шагов до того, как пальцы ног утонут в мягком песке пляжа, а каждое утро мы просыпались под нежный шум прибоя.

Это был наш личный рай.

Наполнив вазу водой, я расставила розы в идеальной композиции и отнесла их в гостиную, поставила вазу на полку и отступила на шаг, позволив взгляду побродить по фотографиям в рамках, окружавших свежий букет.

В каждой рамке хранились снимки счастливых воспоминаний. День нашей с Мэйсоном свадьбы. Фотография, запечатлевшая момент, когда он впервые держал на руках своего сына, Эрика. В другой рамке – фото двухлетнего Эрика, держащего на руках свою новорождённую сестрёнку, Робин. Снимок всех нас вчетвером с моей мамой и Натаном, когда мы отдыхали в Орландо.

Мама долго не могла простить Мэйсона за то, что он солгал ей о моей «смерти», но после рождения Эрика она наконец смогла отпустить обиду, приняв, что он скрывал правду в моих же интересах.

Мой взгляд упал на одно из моих самых любимых фото – снимок, сделанный много лет назад, на котором Эрик был запечатлён ещё до своего убийства. Он был на сцене, играл со своей группой, держа в руках гитару и запрокинув голову, выкрикивая слова собственной песни.

Спустя десять лет я всё ещё по нему скучала. Мы с Мэйсоном хранили память о нём, рассказывая детям всё: о том, как он играл в рок-группе, как был другом мамы и папы, и что он – часть нашей семьи, даже если они не могут его увидеть.

С момента моего пробуждения из комы ни я, ни Мэйсон не возвращались в Хэдли-Пик и никогда не навещали могилу Эрика. Но эта фотография была нашим способом чтить его память.

Остальные снимки постоянно напоминали нам, как нам повезло. Как борьба за выживание в те несколько лет после выхода из комы оказалась стоящей. Были дни, когда я хотела сдаться. Дни, когда меня захлёстывало раздражение из-за того, что моё тело отказывалось работать как следует, и я погружалась в пучину депрессии. Дни, когда травмирующие воспоминания побеждали, и на сеансах терапии я либо рыдала, либо кричала на терапевта в ярости.

Но я была полна решимости пройти через это. Грим и остальные и так отняли у меня достаточно, и я не собиралась позволить им победить и отнять моё будущее, как они так усердно пытались это сделать.