Услышав этот могильный хрип, Уэйт почувствовал, как его сердце обрывается в ледяную пропасть. Эта интонация так и сочилась неприкрытой, первобытной яростью, красноречиво вопя лишь об одном: их прежний Вождь уже переродился в конченого, отбитого монстра.

Отчаянная попытка Города Серебра нащупать путь к спасению в очередной раз обернулась глухим, фатальным фиаско.

Бам! Тяжеленная крышка гроба с оглушительным грохотом взмыла в воздух, разлетаясь вдребезги. Из образовавшегося провала непрерывным, бурлящим потоком хлынула бескрайняя черная мгла.

Сквозь эту леденящую пелену Уэйт воочию узрел, как из саркофага медленно, дюйм за дюймом, восстает исполинская фигура. Вымахав под четыре метра ростом, тварь щеголяла гротескно вытянутыми, длинными конечностями. Вся ее плоть густо поросла белыми перьями, перепачканными мерзкой, бледно-желтой слизью, а из спины тянулись иллюзорные черные путы, словно намертво связывающие монстра с некими запредельными, бесконечно далекими безднами.

Тем временем за спинами троицы старейшин Совета Шести антрацитово-черная река тоже вздыбилась исполинскими валами. Из ее пучин сплошным, бурлящим ковром поперли самые диковинные, омерзительные руки, щупальца и извивающиеся лозы.

И в этот самый миг Уэйт с содроганием подметил, как тело Вождя подвергается пугающим, стремительным метаморфозам. Одежда Колина Илиада начала с треском расходиться по швам, не выдерживая напора вздувающихся, пульсирующих первобытной мощью мышечных бугров.

Глава 902 Тень

Не успел он и глазом моргнуть, как Колин Илиад обратился в четырехметрового «гиганта». Его плоть покрылась бугристыми сине-черными сплетениями жил. Казалось, каждый дюйм кожи, каждая пора и каждый кусок мяса напрочь попирали привычные человеческому восприятию законы, сливаясь в некую гротескную, совершенно иную форму, таящую в себе немыслимую, всесокрушающую мощь.

Это уже не поддавалось ни плоским, ни даже трехмерным описаниям. Словно к длине, ширине и высоте прибавились совершенно новые измерения — информация, мощь и духовность. Они обрели зримую, осязаемую суть, сгустившись в сложную вязь мистических узоров, сакральных символов и знаков. На деле же сама природа этих сущностей оставалась неизменной: просто ограниченные органы чувств смертных воспринимали лишь жалкие, доступные их пониманию крохи. Но даже этих крох хватало с лихвой: любой человек, лишенный божественности, оказавшись лицом к лицу с подобной тварью, неминуемо подвергся бы духовной скверне. Его рассудок был бы смят, а мозг расплавлен чудовищным ударом. Мгновенная гибель или тотальное, бесповоротное сумасшествие в таких случаях были суровой и весьма обыденной реальностью.

Именно поэтому в дебрях мистики подобных существ нарекли:

Мифическими существами!

Впрочем, сейчас голова Колина Илиада не претерпела столь уж кардинальных, пугающих метаморфоз. Она лишь изрядно раздулась, а участок от лба до самой переносицы треснул, образовав зияющую непроглядным мраком щель, до боли напоминающую вертикальный глаз.

Покуда маг не перешагнул порог второй Последовательности, форма мифического существа полубога остается неполной!

А для мастеров подобных эшелонов высвобождение такого облика таило в себе как грандиозные преимущества, так и фатальные изъяны. С одной стороны, это даровало колоссальный, качественный скачок в боевой мощи и самом ранге. А с другой — шло в комплекте со свирепыми, разрывающими рассудок порывами безумия и жаждой потерять контроль. Подобный маневр был жесточайшим испытанием на прочность, обуздать которое под силу лишь обладателям воистину титанической, железной воли.

А посему подавляющее большинство святых решались на тотальное перевоплощение в неполную форму мифического существа лишь оказавшись припертыми к стенке, предпочитая в обыденных стычках трансформировать лишь отдельные участки тела. Для них подобный финт приравнивался к пляске на лезвии ножа — риск сорваться в бездну безумия был поистине запредельным, а потому требовал параноидальной, ювелирной осторожности.

Впрочем, помимо этого подавляющего большинства, существовали и две крайности. Одни — жалкая горстка тех, кто спускал с поводка свои низменные страсти и упивался пороком. Вторые — монолиты духа с несгибаемой волей и пугающе стойким рассудком. Первым достаточно было лишь принять свой мифический облик, чтобы моментально скатиться в потерю контроля, напрочь лишившись шанса вернуть себе человеческий вид. Вторые же могли преспокойно пускать эту форму в ход как вполне обыденный боевой козырь, играючи отражая натиск безумия. Разумеется, «вполне обыденный» отнюдь не означало «постоянный». Прибегать к этому фокусу слишком часто строго воспрещалось, ведь для тех, кто балансирует на самом краю Бездны, каждая подобная выходка лишь глубже вгоняла в их суть яд разложения. И одной лишь несокрушимой воли было недостаточно, чтобы наглухо отгородиться от этой скверны.