«Лягу-ка я лучше спать, а с делами разберусь поутру… Нет, нельзя. Карта „Тирана“ всё еще при мне, да еще и распечатанная. И пусть она надежно скована Стеной Духовности, это вряд ли наглухо отрежет ее способность притягивать к себе адептов того же Пути. В лучшем случае — лишь приглушит зов да даст небольшую отсрочку… Недаром я в Байаме мотался как угорелый, боясь задержаться хоть на секунду…» — стоило Клейну лишь немного прийти в себя, как в голове всплыла эта пугающая дилемма.

Спустя пару мгновений он медленно, с шумом втянул воздух, вновь вскинул руку и щелчком пальцев затеплил свечу.

Обуздав клокочущий внутри первобытный страх, он заставил «Мстительного духа» Сеньора извлечь еще две свечи и обустроить алтарь для жертвоприношения. При таком раскладе отпадала нужда отвечать на призыв и шагать сквозь пламя в материальную реальность.

Едва всё было готово, Клейн с величайшим трудом развернулся. Благоговейно понурив голову и не смея даже мельком взглянуть на огонь, он с истовой сосредоточенностью затянул почетные титулы Шута.

Держась на одной лишь голой воле и едва не рыдая от ужаса, юноша наконец-то завершил обряд, благополучно пожертвовав весь необходимый скарб в чертоги над серой мглой.

Хух… Шумно выдохнув, Клейн отчеканил четыре шага против часовой стрелки. Очутившись в безмолвной, таинственной обители и опустившись в кресло Шута, он первым делом подхватил карту «Тирана», высвобождая сокрытые в ней секреты.

«Карта Богохульства» мгновенно обрела объем, уподобившись крошечному, размером с ладонь, фолианту.

Страницы зашелестели, и на каждой красовался лик Рассела Густава: то он представал в роли заурядного матроса, то щеголял в капитанской треуголке с секстантом в руках, а то и вовсе самозабвенно, во всё горло распевал песни на фоне бушующего океана.

Клейн взирал на это с полнейшим недоумением, всё больше убеждаясь: этот его великий земляк был до одури, до чертиков самовлюбленным нарциссом.

«Если он и на карту „Демонессы“ свою физиономию влепил — я просто сниму шляпу…» — сыпля мысленными шпильками, юноша скрупулезно вчитывался в текст, препарируя названия всех ступеней, ингредиенты и ритуалы Пути «Бури»:

'Девятая Последовательность: «Моряк»… Восьмая: «Вспыльчивый»… Седьмая: «Мореплаватель»… Шестая: «Благословенный ветром»… Пятая: «Океанский Певец»… Четвертая: «Жрец Бедствий»… Третья: «Морской Царь»… Вторая: «Катаклизм»… Первая: «Бог Грома»… Нулевая: «Тиран»…

Ритуал возвышения до «Тирана», сиречь «Повелителя Бурь», в корне разнится с таинством «Темного Императора». Во-первых, требуется армия в сотни тысяч истовых последователей, чья вера выкована из первобытного страха и слепого подчинения. Во-вторых, необходимо сойтись в поединке один на один с истинным божеством — обладателем нулевого ранга — и благополучно уцелеть. И под занавес, окутавшись этой аурой вселенского трепета и покорности, опрокинуть в себя эликсир, завершив прорыв.

Звучит как сущее издевательство. Выйти с неполноценной мощью первой ступени против истинного бога нулевой — это верная смерть в семи-восьми случаях из десяти… К тому же, а если в ту эпоху вообще нет других богов нулевой Последовательности? Выходит, придется самому взращивать себе мишень или перепрыгивать на смежную стезю?.. Впрочем, ритуал — штука не всегда обязательная. Если фортуна поцелует тебя в макушку, можно выпить зелье и так, на голубом глазу. Взять хотя бы «Морского бога» Кавитуву — эта бестия и вовсе заглотила не эликсир, а сырую, необработанную Потустороннюю характеристику…

Значит, стержень этого таинства — первобытная доблесть, дабы бросить вызов богам, вкупе с колоссальными объемами страха и покорности?

Хм, «Тиран» явно лишен той дьявольской фишки «Темного Императора» по искажению и попранию законов мироздания. Он не способен восстать из мертвых и вынырнуть из небытия. Зато, судя по всему, может похвастаться чудовищной способностью на краткий миг обращаться в чистую молнию и достигать скорости света, а то и вовсе обрушивать на мир катастрофы планетарных масштабов… Великий Рассел сделал упор именно на рецептах и обрядах, скупо и донельзя туманно обрисовав сами паранормальные таланты и божественную власть…'

Небрежным взмахом руки Клейн соткал из пустоты лист призрачного пергамента. Выведя пузатой перьевой ручкой формулу «Жреца Бедствий», он приписал в самом низу, виртуозно копируя ледяной тон «Мира» Германа Воробья:

«Впредь гоните из мыслей любые воспоминания о той фреске».

Это было железобетонное предостережение для «Повешенного». В мире оккультизма всё, что так или иначе связано с нулевой Последовательностью, требовало параноидальной, запредельной бдительности, пускай это и шло вразрез со здравым смыслом.

То, что на том первобытном острове они безнаказанно пялились на роспись и перемывали ей кости, отнюдь не гарантировало безопасности во внешнем мире. Будешь раз за разом прокручивать это в памяти — и в один прекрасный день фортуна отвернется. Грохнет молнией в грозу, или, задумавшись над какой-нибудь пустяковой задачей, получишь лопнувший сосуд в мозгу. А то и вовсе хватишь тепловой удар на солнцепеке и испустишь дух, не дождавшись лекаря.