В эту ночь он спал на удивление крепко. Пробуждение наступило лишь на рассвете, когда за окном, на фоне светлеющего неба, робко показалось солнце, а бледный серп Алой Луны еще не успел окончательно истаять под тихий шелест утреннего ветра.

Проведя добрый десяток минут в блаженной, ленивой прострации, Клейн дотянулся до золотых карманных часов на прикроватной тумбочке и со звонким щелчком откинул крышку.

«Нет еще и половины седьмого… Перевернуться на другой бок и досмотреть сны, или всё же вставать?» — прислушавшись к собственному телу, юноша с удовлетворением констатировал кристальную ясность ума и бьющую через край энергию. Не найдя ни капли былой усталости, он сноровисто умылся и вышел на балкон, устремив взор на пылающий оранжевым багрянцем горизонт.

В эту пору года Баклунд, щедро обдуваемый ветрами, и так не особо страдал от смога, а уж после недавних масштабных чисток атмосферы небеса и вовсе сияли первозданной, умытой лазурью. Воздух дышал хрустальной свежестью. В саду уже вовсю хлопотал садовник, а кухонная прислуга вкупе с разнорабочими стайкой потянулась на утренний рынок. В остальном же округа утопала в звенящей тишине. Эта картина мгновенно смыла с души Клейна свинцовую тяжесть, заставив на миг позабыть обо всех треволнениях и подарив пьянящее чувство, будто весь этот мир прямо сейчас принадлежит лишь ему одному.

Едва заметно улыбаясь, он в абсолютном безмолвии созерцал пробуждение столицы. В течение следующей четверти часа из соседних особняков один за другим начали выныривать слуги: кто с корзинками наперевес, кто с выведенными на прогулку лошадьми. Улица дюйм за дюймом оживала, а солнечные лучи наливались всё большей силой.

«Вот так и должна выглядеть настоящая жизнь…» — с беззвучным вздохом сыщик вдруг ощутил непреодолимую тягу к утренней прогулке. Развернувшись, он покинул балкон и, подойдя к двери, уверенно повернул ручку.

За порогом хозяйской спальни, словно каменное изваяние, уже застыл Ричардсон. Одному богу было известно, в какую рань пришлось подорваться этому преданному слуге.

В этом и крылась самая каторжная суть работы личного камердинера: ложиться позже господина, а вставать задолго до его пробуждения.

— Сэр, до завтрака еще целый час. Если желаете откушать пораньше, кухарка управится за четверть часа, — Ричардсон благоразумно не стал допытываться, какая муха укусила Дуэйна Дантеса подскочить ни свет ни заря.

Клейн ответил добродушным смешком:

— Ни к чему спешка. Я вознамерился немного размять ноги на свежем воздухе.

— Слушаюсь, сэр, — камердинер тенью скользнул в спальню. Опираясь на вкус нанимателя, он сноровисто подобрал подходящий сюртук и помог юноше облачиться.

Водрузив на голову шелковый полуцилиндр и вооружившись инкрустированной золотом тростью, Клейн спустился на первый этаж. Выйдя за ворота, он неспешным, размеренным шагом направился в дальний конец улицы, держась тени интисских платанов и черных чугунных столбов газовых фонарей.

Со всех сторон, из-за оград соседних особняков, доносилось едва уловимое, тонкое благоухание садов. Шелестящие высоко над головой густые кроны деревьев дарили чувство первозданной умиротворенности. Редкие прохожие встречались лишь по двое-трое, а изредка проносящиеся мимо экипажи разбивали тишину лишь на краткий миг, тут же растворяясь вдали.

Клейн с упоением впитывал эту утреннюю идиллию, наслаждаясь забытой прелестью раннего пробуждения. Он физически ощущал, как липкий осадок вчерашних мрачных треволнений дюйм за дюймом испаряется, тая без следа.

«Воистину, Потусторонний обязан уметь брать себя в руки и виртуозно развеивать душевную хмарь… А заодно этот променад послужит отличным сигналом: епископы из собора Святого Самуила мигом смекнут, что Дуэйн Дантес пришел в норму, и перестанут врываться в мои сны по ночам…» — в вихре этих ленивых раздумий взгляд сыщика вскользь скользнул по соседнему особняку номер тридцать девять.

Это была резиденция парламентария Махта.

Оградой здесь служил высокий забор из заостренных кованых пик, сквозь прутья которого любой прохожий мог беспрепятственно любоваться роскошным садом.

И там Клейн внезапно выхватил знакомый силуэт: обладательницу темно-зеленых локонов и пронзительных карих глаз, Хейзел. Эта писаная, но до одури высокомерная красавица в сопровождении личной горничной неспешно прохаживалась по садовым дорожкам, то и дело затравленно озираясь по сторонам.

«Надо же, тоже подскочила ни свет ни заря? Видать, раз вылазки в зловонную канализацию накрылись медным тазом, сон стал куда крепче?» — мысленно пустив едкую шпильку, Клейн отвернулся и продолжил свой неспешный променад.

Бросив мимолетный взгляд на безмолвно вышагивающего чуть позади Ричардсона, юноша невольно воскресил в памяти ворох недавних газетных передовиц, журнальных очерков и бульварных романов, посвященных Южному континенту.