Нина со смачным бульканьем влила в себя очередную порцию алкоголя, мазнула взглядом куда-то в сторону и отрезала:

— Черта с два! Подобная тоска зеленая — явно не предел моих мечтаний.

— До того как прибиться к вашей братии, я уж было попыталась завязать с морем и пустить корни на восточном побережье Фейсака. Вот только эта удушливая рутина быстро встала мне поперек горла! Изо дня в день таскаешь бревна да ворочаешь тяжести, а как стемнеет — сиди в своих четырех стенах как пришитая. Ни тебе в кабак завалиться, ни на дичь поохотиться — всё одно и то же, хоть волком вой! Вдобавок вечно терпишь упреки от всякой мрази, а вздумаешь прописать им по первое число — так еще и легавых бойся!

— Уж лучше на корабле. И пусть по большей части там тоже тоска зеленая, зато мы постоянно болтаемся по новым местам, видим всякую диковину. Хе-хе, да и в самые унылые деньки всегда можно всласть поизмываться над этими олухами, вколачивая в них дисциплину, чтобы слепить из них мало-мальски годных корсаров. А заодно шепнуть им, что тот, кто лучше всех проявит себя за месяц, получит право провести ночь в моей каюте. И потом наблюдать, как они с диким, щенячьим восторгом терпят любые издевательства. Разумеется, переночевать и залезть ко мне в койку — это совершенно разные вещи. Тут уж всё зависит исключительно от моего настроения.

«Истинная, стопроцентная пиратка… Что ни говори, а у каждого в этой жизни свои пределы мечтаний…» — мысленно, вполне объективно подытожил Клейн. Он совершенно не считал, что взгляды Нины на жизнь в корне неверны.

«Я не собираюсь осуждать её выбор, но если выяснится, что она по уши измазана в крови, грабежах и поджогах, то при следующей же встрече я без малейших угрызений совести обменяю её голову на звонкую казенную монету…» — отведя взгляд, сыщик приблизился к месту, которое подозрительно смахивало на главный вход в эти черные строения и башни.

На чистых инстинктах он мазнул взглядом в сторону и подметил, что густая тень в углу хоть и кажется с виду абсолютно заурядной, на деле же источает совершенно иную, чужеродную ауру.

«„Бескровный“ Хит Дойл? Подумать только, даже в мире грез этот бедолага предпочитает жаться по темным углам. Если опираться на мои скромные познания в психологии, подобное поведение кричит о тотальном, катастрофическом дефиците чувства безопасности…» — поразмыслив об этом, Клейн толкнул массивные, вздымающиеся на добрый десяток метров входные врата.

Под протяжный, натужный скрип петель его взгляд внезапно застыл.

Прямо за порогом парадного входа раскинулся поистине исполинский, монументальный зал, чьи своды тяжело опирались на два ряда массивных каменных колонн.

Внутри не горело ни единой свечи, и всё пространство тонуло в непроглядном мраке. Лишь когда распахнутые створки впустили внутрь полосы тусклого света снаружи, очертания этого места начали мало-помалу проступать из темноты.

Взору Клейна предстала вереница настенных и потолочных фресок. Исполненные в поразительно сочных, кричащих тонах с явным доминированием ослепительного золота, эти росписи бесшовно, не оставляя ни единого зазора, перетекали одна в другую, отчего весь зал дышал невыразимым, первозданным божественным величием.

Тук! Тук! Тук!

Впереди маячил чей-то силуэт. Повернувшись к Клейну спиной, незнакомец размеренно, удар за ударом рубил топором толстое бревно, явно поглощенный каким-то неведомым делом.

Этот человек был облачен в белоснежную сорочку и строгий черный жилет, совершенно не походя на отпетых головорезов из команды их корабля.

«Еще один залетный бедолага, угодивший в эти гибельные воды? Или же… обладатель той самой загадочной пары глаз, что неотрывно сверлила меня и палубу?» — сердце Клейна тревожно сжалось. Сбавив шаг и не ослабляя бдительности, он крадучись подобрался поближе, зайдя сбоку, чтобы наконец разглядеть лицо незнакомца.

Перед ним предстал довольно молодой на вид мужчина со светло-золотистыми короткими волосами, аккуратно зачесанными на косой пробор. Его пронзительные изумрудно-зеленые глаза были полны глубокой, неподдельной сосредоточенности.

— Что вы делаете? И что это за место? — с предельной осторожностью поинтересовался Клейн.

Интуиция настойчиво шептала ему, что этот парень никак не мог быть хозяином того самого пугающего взгляда из темноты.

Молодой мужчина лишь легонько коснулся мочки собственного уха и, даже не удосужившись повернуть голову, отозвался:

— И к чему эти расспросы? Моя посудина пошла ко дну, так что я по уши занят — долблю каноэ. У меня банально нет времени сотрясать с тобой воздух.

«…» — Клейн на секунду задумался, после чего вновь спросил:

— Кто вы такой?

— Кто я? Я — в высшей степени невезучий Андерсон. С того самого дня, как мои глаза наткнулись на ту проклятую фреску, надо мной наглухо повисла туча тотального невезения, — с этими словами незнакомец вскинул руку, указывая в глубину зала.

Проследив за направлением его пальца, Клейн действительно узрел на стене роспись.