Было что-то прекрасное в том, как архидемон осознавал, что он чудовище, и владел той частью себя, которой многие другие стыдились бы.

14

ВЕЛЬЗЕВУЛ

Я оставил Марго одну на несколько часов, дав ей время обдумать полученную мной информацию. Мне это казалось простым выбором, но не осмеливался притворяться, что понимаю все тонкости человеческих эмоций. Архидемоны и демоны их не испытывали, и хотя я всю свою жизнь провёл в окружении человеческих душ, сложности их жизни уже не имели значения после того, как они были приговорены к вечным мучениям в Аду.

Не осмеливался отходить от неё далеко, зная о других демонах, бродящих по залам дома Раума. Возможно, я и мог умиротворить и развлечь повелителя Чистилища своим присутствием, но это не помешало бы никому из его подчинённых подойти слишком близко.

Поэтому остался с Раумом в его кабинете у подножия лестницы, заставив его держать дверь открытой, чтобы мог следить за дверью в комнату, где я её оставил. Она предназначалась для размещения, как выразился Раум, насильственных гостей — демонов, которые, по его словам, не были пленниками, но и не хотели, чтобы они свободно разгуливали по его дому. Возможно, в этот день она была заперта изнутри, а не снаружи, но это не меняло её предназначения.

Марго не могла свободно бродить, и это привело бы лишь к травмам. Я надеялся, что комната послужила ей временным убежищем и дала ей то уединение, которое, как знал по тому времени, когда наблюдал за ней в Хрустальной Лощине, она так ценила, но не всегда мог подарить ей этот момент покоя в нашем путешествии. Чем раньше она поймёт, что в Аду нет настоящей безопасности, тем лучше для неё. Единственной неизменной силой, на которую она могла положиться, единственным, что защитило бы её от опасностей этого мира, был я.

Но она не была готова говорить об этом, а у меня не было никакого желания навязывать разговор. Мы оба были заперты в собственном чистилище, ожидая дня, когда её чары развеются, и я перестал чувствовать влечение к ведьме, которую должен был ненавидеть. Её род отнял у меня Люцифера на века, разрушил мою иллюзию, что мы с Ним всегда будем вместе противостоять миру.

Но Он без колебаний бросил меня, слишком готовый провести века в разлуке, чтобы не взять меня с Собой. Было время, когда осознание того, что Он доверяет только мне заботу о Его делах в Аду в Его отсутствие, немного успокаивало моё уязвлённое самолюбие, но это время давно прошло.

Я застонал, опускаясь на стул напротив Раума, который сидел по другую сторону стола. Благодаря удобному обзору я всё ещё мог наблюдать за дверью Марго, но не упустил из виду, как ближайший из них вздрогнул от моей внезапной близости. На столе не было никаких бумаг, ничто, кроме самой мебели, не указывало на то, что это рабочее место. Стены были покрыты чёрными книжными полками, которые содержались в безупречном состоянии, несмотря на горы книг, которыми он их заваливал. Раум был владыкой Лимба, управляющим Чистилищем, куда попадали все души после смерти. При обычных обстоятельствах, когда человек умирал перед тем, как низвергнуться в загробную жизнь, он отвечал за взвешивание души и определение греха, который ее овладел. В углу комнаты на возвышении стояли огромные восьмиконечные весы; металл и механизмы создавали подобие звезды, если взглянуть на них сверху. В самом центре лежали золотые монеты, и когда душа стояла перед ними, одна из них скатывалась в чашу.

Монета за грех.

Каждый жизненный выбор души подсчитывался, взвешивался, пока душа скулила об отпущении грехов. Молясь Богу, который не услышал бы её отсюда, если бы он когда-либо услышал её с земного уровня. Душа, ожидавшая перед весами, взглянула на горку золотых монет, собравшихся в точке, посвящённой Мошенничеству, нервно сглотнув, пока Раум безучастно махал рукой. Монеты отступили в центр, когда порыв ветра пронёсся по комнате, подхватив душу и вытащив её через открытую дверь рядом с помостом.

Неся её к самому Мошенничеству.

— Следующий, — сказал Раум, отвлекая моё внимание от весов и переводя взгляд на женщину, которой предстояло следующим предстать перед судом. Некоторые души судились быстро; другим требовались часы напролёт. Одна лишь мысль о том, чтобы сидеть за этим столом и председательствовать на судах изо дня в день, заставляла меня нервничать.