Свет исходил из одной единственной керосиновой лампы на столе и полыхающих углей в двух закопченных почерневших печах. Пахло мокрой овчиной и сырой соломой, гарью от печи, кислым потом и людским отчаяньем.

— Вы двое — сюда, — хмуро бросил стражник и ткнул пальцем в свободное место у стены. — Отлежитесь здесь до утра.

— А утром — что? — сипло спросил кто-то с другой стороны барака, куда почти не добирался свет.

Стражник не соизволил ответить и даже не повернул головы. Вышел, громыхая сапогами.

Дверь за ним закрылась. Щёлкнул засов.

Внутри внезапно стало неестественно тихо и оттого еще более тягостно. Неопределённость пугала, несмотря на толстые стены, защищающие выживших от пережитого ужаса.

Заспанная и раздражённая хозяйка постоялого двора бросила Мире в руки серую краюшку хлеба, чёрствую, как камень, и такую же протянула Дамиру. Другой еды им не предложили. Видимо, это все, что осталось после наплыва страждущих.

— Вода там, — женщина махнула в сторону ведра на столе и молча удалилась.

Мирослава опустилась на солому. Рефлекторно дернула рукой, натягивая рукав на запястье. Она сделала это так быстро, что, кажется, сама не заметила. Только почувствовала ткань на коже, и от этого стало чуть легче. Ненадолго.

Проклятый знак на коже горел так сильно, что приходилось стискивать зубы, чтобы не выдать себя лишним стоном.

Дамир разместился рядом, соприкасаясь с Мирой бедром. Его близость немного успокаивала, но она отчетливо понимала, что он не сможет ей ничем помочь, если клеймо обнаружат. А это неминуемо случится и, скорее всего, очень скоро.

Возможно, это их последние часы вместе…

Есть совсем не хотелось, глаза защипало от непролитых слез, а грудную клетку сдавило до темных пятен перед глазами. За считанные мгновенья она потеряла всё, а теперь должна была морально подготовиться к тому, чтобы отдать еще и собственную жизнь.

— Мы не умрем, — хрипло прошептал Дамир, накрывая ее ледяные пальцы своей теплой ладонью, и вздрогнул всем телом, словно прикосновение снова его обожгло. — Я найду способ тебя защитить, — ободряюще добавил он, одергивая руку.

В светло-голубых глазах парня мелькнул тщательно скрываемый страх, но не от того, что их ждет впереди…

Он пошевелил губами, собираясь задать вопрос, но так и не осмелился. Потому что знал, что у нее нет ответа.

Они оба не понимали, что произошло и почему именно на ее запястье загорелась метка сразу двух аскарских князей, но чутье подсказывало, что все это не случайно. И появление металлического рунверского дракона, и нападение крылов на деревню, и сама метка…

— Мира… — раздалось совсем близко.

Девушка подняла голову и увидела Степаниху из соседней деревни. Мать часто посылала Миру к ней за молоком и творогом в обмен на яйца и курятину. Платок женщины съехал на затылок, веки припухли и покраснели от слез. Рядом с ней маячил ее муж Платон, тот самый, что летом на ярмарке напился браги и горланил песни на весь рынок. Сейчас он выглядел раздавленным и потерянным, как и все в этом бараке.

— Живая… — шепнула Степаниха и тут же прижала ладонь к губам, будто это слово могло накликать беду.

— На вашу деревню тоже напали? — с трудом выговорила Мира, вставая на ноги и неотрывно глядя на тучную женщину с нервно трясущимся вторым подбородком.

— Из ста с лихом душ дай бог три десятка выжило, — горестно всхлипнула Степаниха. — Женщины, дети, старики… Эти твари никого не щадили. Лезли со всех сторон… А потом стражники подоспели. Вывезли уцелевших сюда… — она замолчала, судорожно сглотнув.

Платон обнял ее покатые плечи, мягко привлек к себе, чувствуя, что жена вот-вот зарыдает в голос, а привлекать к себе лишнее внимание не хотел никто.

— Крылы? — задержав дыхание, едва слышно спросила Мира, взглянув в посеревшее лицо мужчины.

— Не только, — хмуро ответил он, отводя взгляд. — Много всякой мерзости вылезло из Черного леса. Не звери и не птицы. Они двигались в тумане, и туман двигался вместе с ними, как будто был их частью. А потом уже было поздно думать, что это такое. Все спасались как умели, да разве от лютой нечисти убежишь…

— Может, пепельники? — вмешался Дамир, тоже поднявшись с пола.

Платон задумался и неуверенно повел плечами.

— Я сам пепельников ни разу не видел, но этих хорошо запомнил. Тонкие, как жерди. Смотришь, вроде всего один. Так и думаешь, что отобьёшься. А он рассыпается, будто его и не было. Пепел валится на землю, как с печной заслонки, а внутри пустота.

Он помолчал, снова как наяву переживая тот кошмар.

— И стоит тебе оглянуться… — Платон побледнел и плотно сжал губы, — а их уже тьма тьмущая. Они словно из бездновой мглы собирались. Сначала мерцали, как искры в высоко взвившемся костре. Потом вставали кругом, и рассыпающийся пепел начинал тянуться друг к другу, слипаться. Тогда уже не жерди, тогда… тогда появлялись фигуры, высоченные, как амбарная стена. Руки длинные, костяные, а тело словно из лавы вылепленное.

Степаниха всхлипнула и спрятала лицо в мужнину грудь.