Общество скорбит о кончине Её Светлости вдовствующей герцогини Эшвудской, чья жизнь была отмечена добротой и достоинством. Её утрату глубоко переживают все, кто её знал.

Его Светлость герцог Эшвудский, лорд Дориан Сторм, продолжает заботится о поместье и заниматься его восстановлением. Рядом с ним остаётся герцогиня Эшвудская, леди Кэтрин Сторм — источник силы в эти трудные времена.

Сыскная полиция Боу-стрит заслуживает сердечной благодарности за свою службу по поддержанию закона и порядка, тем самым сохраняя честь имени Эшвуда и обеспечивая безопасность графства.

В час, когда спокойствие возвращается в Эшвуд и его окрестности, пусть это событие послужит напоминанием о той бдительности, которая необходима для защиты мира и благополучия всех.

Боже, храни короля.

— Корреспондент из Эшвуда

КЭТРИН

В столовой для завтрака тепло — раннее солнце проникает сквозь кружевные занавески. Миссис Грейндж расставляет утренний поднос, неизменно добросовестная, несмотря на то, что её встречает. Аромат поджаренного хлеба и чёрного чая щекочет мои ноздри.

Дориан сидит во главе стола.

Чудовищный палец нежно лежит на краю фарфоровой чашки — из того самого парижского сервиза, которым я строго запретила ему пользоваться в этом обличье. Его чёрные глаза обводят стол, макушка задевает люстру и хрусталь тихо позвякивает.

И, разумеется, он голый.

Багровый, мускулистый, чудовищный — и совершенно, без тени раскаяния, обнажённый.

— Дориан, — говорю я, с большой осторожностью откладывая тост.

Он поднимает взгляд, и его зубы виднеются в застенчивой улыбке.

— Да, любовь моя?

— Ты голый.

Он смотрит вниз, словно это для него новость.

— Я в демонической форме, — предлагает он, будто это служит уважительной причиной.

— Это не было вопросом.

Он моргает.

— Ты спросила…

— Я излагала правила.

Он прочищает горло — звук, напоминающий отдалённый раскат грома, — и поднимает чашку. Она аккуратно рассыпается у него между пальцами.

Он хмурится на остатки.

— Эта оказалась тоньше, чем я ожидал.

— Это был Севр. Подарок кузена короля. — Я с большим достоинством отпиваю чай. — Ты напишешь извинения.

— Кузену?

— Франции.

Он наклоняется вперёд и сжимает огромную руку на столе.

— Я тренируюсь.

— Для чего, если точно?

— Для самоконтроля.

Я поднимаю бровь.

— Ты буквально прижимаешь свою мошонку к шёлковой парче фамильного кресла.

Он смотрит вниз.

— Ах. Да. Я не заметил.

— Ты никогда не замечаешь. На прошлой неделе ты разорвал три жилета.

— Я извинился перед жилетом.

— Ты зашипел на викария, когда он отвернулся.

— Это был жест доброй воли.

— У тебя отвисла челюсть.

— Он не видел!

Он снова откидывается на спинку и берёт вилку. Та немедленно гнётся под давлением его хватки. Я смотрю на испорченный столовый прибор, затем на него. Он ухмыляется — без всякого раскаяния.

— Ты восхитительна, когда раздражена.

— А ты — угроза. — Я встаю со стула и подхожу, чтобы встать рядом с ним. Кладу руку ему на плечо.

И всё же он мой.

— Я хотела бы всего один раз насладиться завтраком без появления твоих гениталий.

Он фыркает — отчего по столу проносится волна тепла, развевая газету.

— Мне нравится эта форма, — говорит он. — И тебе тоже… когда это подходит.

— Да, твои костюмы мне тоже нравятся.

Он вздыхает — так, как вздыхает зверь, когда жена его отчитывает.

— Я пойду переоденусь.

— Хорошо.

Он встаёт, стараясь не задеть канделябр, и направляется к дверям. Его хвост помахивает на ходу. Он сбивает стул. Он не останавливается. Когда он исчезает в коридоре, я возвращаюсь к своему тосту.

Наступает долгая тишина, я продолжаю есть. Откуда-то сверху доносится треск ломающегося дерева и раздражённый рык.

— Уильям! Ты не видел мои бриджи?!

Я поднимаю чашку и медленно, намеренно отпиваю.

Брак, оказывается, совсем не похож на то, о чём рассказывают в сказках. Чудесные вещи случаются и среди обыденности. Но именно ради обыденности я и живу.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ГДЕ-ТО В УЭКСМУРЕ…

Дорога давно исчезла под океанским приливом. Бледная тень дрожит в свете масляного фонаря, и сквозь его сияние по тихим улочкам деревни крадётся одинокая фигура. Силуэт ребёнка — маленький и одинокий, что довольно необычно для этого времени ночи.

И когда фермер Джо Портер, выводивший своего молодого жеребёнка, заметил это, его сердце ёкнуло. Фигура тоже замерла. Но когда Джо обернулся, чтобы окликнуть её, тень растворилась во чём-то куда менее невинном.

Внезапный пронзительный крик могли бы услышать несколько матерей, кормящих грудью младенцев. Но им было не до того — они отяжелели от усталости, а новорождённые не отличаются снисходительностью.