В лагере с пленником церемониться не стали. Его грубо выволокли из кузова пикапа, после чего привязали к стволу одинокого дерева и начали жестоко пытать. О его здоровье никто не беспокоился — ему втыкали нож в разные места и прокручивали, но так, чтобы он не помер от кровопотери и не загнулся от ран, дробили молотком пальцы ног и рук до тех пор, пока они не закончились.

На экзекуцию собрались посмотреть все обитатели лагеря. У пленника сквозь затуманенное сознание складывалось такое ощущение, будто его пытают не для добычи информации, а ради развлечения. Он с самого начала допроса ничего не скрывал — отвечал на все вопросы честно и подробно. Проблему создавали сложности коммуникации. Солдаты противника плохенько знали итальянский, ещё хуже английский. И то не все, а лишь несколько из них, вид у которых был самым гордым — видимо, командиры.

Александр итальянского не знал вовсе. Но то, что на нём хоть как-то говорили враги, навело его на мысль, что он всё-таки попал в лапы эритрейцев. Раньше они были итальянской колонией и даже назывались Итальянская Эритрея. На английском он худо-бедно мог объясняться, но он не мог понять всего, чего от него хотят, и тем более неспособен был объяснить того, чего не понимал. При этом его продолжали пытать, несмотря на то, что он выдавал всю требуемую информацию. За эту пытку он вспомнил английский лучше, чем когда-либо знал его до этого. Но этого жестоким маньякам было мало, они словно ждали от него, что он заговорит с ними на их наречии, которое звучало для него подобно абракадабре.

Пытки длились до захода солнца. Вместе со светилом, которое скрылось за горизонтом, Александра покинули силы. Уровень жестокости по обращению с ним оказался запредельным. Его организм не выдержал подобного надругательства, отчего он отдал душу богу. Вот только принял ли он её?

***

Алекс резко распахнул глаза, после чего замер. В его глазах плескался ужас, который через краткий миг сменился облегчением. Вокруг царила знакомая обстановка. Он находился в салоне самолёта. За бортом равномерно гудели двигатели. Сослуживцы были заняты своими делами: спали, болтали, читали. Давид слушал свою Нирвану.

«Кто бы знал, что я буду рад тому, что снова оказался на самолёте, который терпит крушение, — иронично подумал он. — Ну, падает он, и что? Пока что тут тепло и мухи не кусают... А ещё никто меня не тычет ножиком и не дробит мне кости. Сплошные плюсы. По крайней мере, до тех пор, пока нас не подобьют».

Несмотря на подобные мысли, умирать ему не хотелось. Вот совсем ни капельки не имелось подобного желания. При этом он знал о том, как можно спастись, но опасался снова прыгать с парашютом. Вернее, он боялся не самого прыжка, а его последствий. Ему совсем не хотелось повторно испытывать экстремальные ощущения от встречи с солдатами Эритреи. Но не умирать же из-за этого на самолёте?

Он взвешивал плюсы и минусы. Среди плюсов выделялся один, но он был очень жирным — на этот раз Алексу удалось прожить намного дольше, чем в предыдущие попытки, когда у него не получалось выбраться с самолёта.

Минус? Конечно же, он имелся. Естественно, он тоже был очень жирным — плен и пытки. Он думал над тем, как этого избежать? Выходов виделось несколько.

Первый — захватить с собой сослуживцев по количеству парашютов, а вместе с ними побольше вооружения и боеприпасов. Пятёрка солдат Бундесвера сможет дать серьёзный бой солдатам Эритреи. Как минимум тех парней в пикапе они способны разнести в пух и прах. Вот только этот план казался неисполнимым. Алексу в одну из попыток не удалось даже лучшего друга уговорить прыгнуть с ним. Более того — Давид стал действовать против него, пытался его остановить. А что будет, если он попробует уговорить прыгнуть сразу четверых парней? Почти наверняка он сдохнет в бесполезных попытках их уболтать.

Второй вариант выглядел более реалистично. По нему нужно было собрать побольше боеприпасов и снова прыгать. Только на этот раз не стоит мяться при приближении врагов. Нужно действовать решительно — первым мочить гадов. Уж чего-чего, а жалости к ним у Алекса не осталось ни капли. Он запомнил их искажённые садистским наслаждением рожи, с которыми они его пытали или наблюдали за его страданиями. После такого у него к этим людям не сохранилось ни грамма сострадания.

«Увижу этих тварей снова — убью! — твёрдо решил он, начав отстёгивать ремни. — Буду стрелять первым. Моя рука не дрогнет. Главное, мне нужно больше патронов».

Давид заметил, что его друг не только проснулся, но и со злым и одновременно с этим крайне решительным видом встал и схватился за винтовку. Затем натянул на себя разгрузку с гранатами и патронами. После этого нагло начать заимствовать патроны и гранаты с разгрузки друга.

— Эй-эй, бро! — окликнул его ошалелый Давид, начав отстёгивать ремни безопасности. — Ты что делаешь?