Тот покорно подошел, достал кожаный мешочек, отсчитал монеты и передал их одноглазому. Кромники сразу сомкнули строй, взяв степнячку в полукольцо. Девица не сопротивлялась. Опустила голову и подчинилась мгновенно.

Вархан Серрос, закончив с этой покупкой, бросил взгляд дальше по помосту. Я не видел, но чувствовал, как его взор скользнул мимо старухи, прошёл без остановки по крепкому бородачу и остановился на мне. Брови его сошлись, глаза сузились. Взгляд стал любопытным и изучающим.

— Гельд? — спросил он громко.

— Совершенно верно, благостин Вархан Серрос, — торопливо подтвердил Урхан. — Когорта под предводительством имперского кроммарха Милдаря только что вернулась из похода и привезла его.

Он говорил поспешно, будто боялся замешкаться хоть на секунду:

— Вошли в город с добычей, благостин… и с хорошими новостями. Разбили целое поселение гельдов.

— Пещерная скверна, — процедил архонт. Его глаза, сверкнули раздражением. — Кроммарх Милдарь не доложил мне об этом пленном.

— Он направился к вам, благостин, — выпалил Урхан, почти запинаясь. — Он оставил раба здесь. Вы… наверное, разминулись.

Вархан чуть качнул подбородком. Короткий кивок, в котором читалось презрение. Презрение ко всем: к простолюдинам, к надсмотрщику, к толпе… и к рабу, которого он секунду назад едва замечал.

Но, подойдя ближе, остановившись прямо передо мной, он задержал взгляд. И этот взгляд изменился. В нём рос неподдельный интерес, как будто перед ним оказался редкий трофей. На мгновение даже мелькнула искорка скрытого восхищения. Едва заметная, но я увидел её.

— Он неплохо сложен, — произнёс Вархан, разглядывая меня. — И почему… почему только один пленный?

Он повернулся к Урхану, будто тот был виноват и лично участвовал в походе:

— Я велел привезти много гельдов. Всех, кого можно взять живыми. Кровавый круг примет всех. Во имя урожая нужны смерти. Чем больше кругоборцев падёт, тем щедрее боги благословят поля.

— Кроммарх Милдарь сказал, что остальные… покончили с собой, благостин, — пролепетал одноглазый. — Они знают, где перекусывать язык.

Он замолчал, сглотнул.

— Там проходит крупный сосуд. Если жевать обрубок постоянно… он кровоточит, пока тело не умирает от обескровливания.

Архонт задумался, а я стоял перед ним, глядя в эти холодные, пронзительные глаза, и понимал: моё имя, мой род, мой народ для него лишь топливо. Жертва ради урожая. Живая кровь для арены.

— А этот, значит, не откусил себе язык, — протянул Вархан Серрос, и в глазах его блеснуло высокомерие и холодная насмешка. — Трусливый оказался.

Я выдержал его взгляд. Пусть внутри все кипело. А потом разомкнул пересохшие, растрескавшиеся губы.

— Не трусливый, — тихо произнёс я. — А тот, кто променял пустую смерть на цель поважнее.

Вслух я не стал говорить про месть, но по моему взгляду архонт все понял.

И не велел снести мне голову, а поднял брови, шагнул ближе и выдохнул:

— Раздери меня бурмило… он говорит на нашем языке. Гельд — говорит на нашем.

— Нет-нет, что вы, благостин! — воскликнул одноглазый, осторожно вклиниваясь между нами. — Вам, наверное, послышалось!

Он стоял поодаль и не разобрал моей речи.

— Послушай, ты, одноглазый, — повернулся к нему Вархан. — Мне никогда ничего не кажется. Запомни.

— Да-да… конечно… — забормотал Урхан, пятясь. — Вы правы, правы. Он говорит на нашем языке, благостин. Сейчас… сейчас… Эй ты! Дикарь! Варвар! Ну-ка скажи ещё что-нибудь! Что молчишь, пёсий сын?!

Одноглазый ударил меня плетью. Кожу обожгло, но я не издал ни звука. Я молчал. Мой взгляд был красноречивее слов, и архонту он явно не понравился.

Он вытащил стилет. Тонкий, узкий, как жало степного шмеля. Сталь поблёскивала тусклым голубым отблеском, валессарийская работа.

Я посмотрел на клинок, презрительно щурясь. Слишком мелкий инструмент.

Вот топор — другое дело. Северный, тяжёлый, с зазубринами. Одним взмахом валит молодой дубок толщиной с руку. А этим жалом… только в зубах ковыряться.

Архонт уловил мое выражение и тонко, зло усмехнулся.

— Думаешь, это игрушка, дикарь? — произнёс он тихо, делая шаг ближе. — Что, клинок тебя насмешил? В ножнах заложен яд. Острие стилета пропитывается им каждый раз, как погружается в чехол.

Он говорил тягуче и спокойно, медленно приближаясь.

— Как прибрежная ракушка пропитывается солью… так и эта сталь пропитана ядом пещерной глотницы. Стоит мне лишь царапнуть тебя — и ты будешь харкать кровью, а потом твои собственные глаза лопнут от давления, когда в теле начнёт сводить жилы.

Он наклонил голову чуть ближе.

— Сгинешь в таких муках, что смерть твоих соплеменников покажется наградой.

А я молчал. Смотрел на него. Ждал.