Утро отыграл как по нотам, ни разу не сбившись. Днем в «Кали» я не стал ждать вечера и провел с Болотовым репетицию, как когда-то с Машей.

— Фокус покажу, — сказал я ему за стойкой, показывая кольцо. — На спор. Ставлю ящик пива, что в 23:26 не сможешь простоять минуту, не отдернув палец от этого камня. Что бы ни происходило вокруг.

— Это что за фокусы такие? — прищурился Болотов. — В девяностые меня наперсточники на вокзале уже учили жизни, а ты что задумал, Дениска?

Он ухватился за перстень так, словно хотел его с меня стянуть. Пошевелил бровями, напрягся, ожидая, что его долбанет током, обожжет, но ничего подобного в течение минуты не произошло, он отпустил меня, но так и не расслабился, спросил:

— В чем подвох?

— Во времени. Подвох в том, что вокруг будет шумно. Твое дело — палец. Минута. Ящик пива.

— А если простою? — неуверенно спросил Семен Семенович.

— Ящик твой. Потом повторим, и второй ящик сыну отвезешь, безалкогольного.

— Безалкогольное — это не пиво, а недоразумение, — заявил Болотов и хмыкнул: — Ну ладно, давай попробуем.

— Главное — выстоять в определенное время, — выставил я свое условие.

Болотов положил палец на камень и еще одну минуту отстоял, хотя я нарочно ронял пепельницу и вскрикивал ему в ухо.

— Странный ты мужик, — пожал плечами он.

Я заказал нам по кружке пива. Пока пили, он рассказал мне про сына — сам, без моих подводок. Что тот работает на стройке прорабом и понимает в бетоне больше, чем его начальство. Что в шестнадцать разбил отцовскую «Ниву» и две недели сам зарабатывал на ремонт, разгружая фуры. Что утром перед вылетом бати в отпуск каждый раз звонит первым и говорит одно и то же.

— Батя, ты там не загуляй, — пробасил Болотов, и по нему было видно: главное в жизни у него получилось. — А я ему: не загуляю. Слово держу.

В той, настоящей моей реальности этот звонок был у них последним. Семен Семеныч Болотов погиб на коленях перед людьми, которых считал своими, и глаза у него остались добрыми, а его сын Денис, мой тезка и ровесник, так и не узнал, что батя не загулял. Он вообще ничего, скорее всего, не узнал, потому что с семидесятипроцентной вероятностью лишился души.

Сегодня я собирался вернуть его бате должок за всех, кого не уберег. Если уберет палец с кольца, просто схвачу его за руку, ведь главное — физический контакт. Если успеет мне врезать, через пару минут я вернусь в невредимое тело.

Вечером мы стояли у бассейна, спиной к колоннаде, лицом к подсвеченной бирюзовой воде. В порыве чувств Болотов заказал нашу музыку, «Владимирский централ», и был отфутболен барменом, не нашедшим такого в плейлисте. Потому Семен Семенович пел сам, вполголоса и мимо нот.

— И зачем, Дениска, деньги на меня переводить? — благодушно спросил он, дотронулся до кольца, отдернул руку, убедился, что подвоха нет и теперь надолго взял меня за перстень двумя пальцами. — Ты вроде мужик умный, а споришь, как студент.

— У меня день рождения, — сказал я. — Имею право на глупости.

— Это да, — согласился Болотов. — Это святое.

В 23:26 за колоннадой зазвенело. Я был готов и успел первым:

— Семен Семеныч, а сын твой — он в отца пошел? Ну, характером?

— Сын-то? — Болотов развернулся не к залу, а ко мне, и лицо у него помолодело лет на десять. — В деда он пошел, если честно. Тот тоже упрямый был, как…

Перстень ожил, сжал палец, нагрелся.

Я накрыл лапищу Семен Семеныча ладонью, вдавил палец в камень и мысленно скомандовал сохранить Болотова в «Сухом колодце».

Семен Семеныч Болотов исчез, не договорив про деда. Беззвучно, вместе с недопитой кружкой, которую держал во второй руке, — кружка ушла в стазис за компанию, и я мельком понадеялся, что пиво там не выдохнется. Время внутри стоит, значит, не выдохнется.

Кольцо вроде как потяжелело. Шутки ли, в нем за триста сорок кило, пятеро взрослых, а с кружкой — триста пятьдесят без малого. Оставалось чуть больше ста пятидесяти килограммов на целый остров, но об этом я запретил себе думать до завтра, потому что завтра у меня теперь было всегда.

Испуганно завизжала Настя, которая, оказывается, за нами наблюдала.

— Не загулял, Семен Семеныч, — сказал я бирюзовой воде. — Слово держишь. Молодец. Надеюсь, не зря я на тебя три витка потратил…

Сквозь значки на краю зрения в последние полсекунды окна пробился женский голос, и звучал он четче, чем когда бы то ни было. И я готов был поклясться, что слышу в нем улыбку:

— …Ден… прошло десять мин… мы тебя СЛЫШИМ… готовь…

Слышим. Не «держись» — слышим!

Мое послание дошло! Значит, канал работает в обе стороны! А еще значит, что за мои семь суток там прошло десять минут, клан не просто ждет — клан что-то готовит.