В 23:25 австралиец перестал бормотать про Сидней и мягко сполз с лавки, будто из него вынули батарейки. Воришка кинулся к нему, затряс за плечо и забормотал обеспокоенно по-филиппински. За решеткой, в дежурке, ткнулся лицом в бумаги сержант. Вентилятор крутился. В животах на два голоса урчало.

Жатва пришла в обезьянник городка Мабанлок, и из всей камеры душу оставили только мне — человеку, который единственный знал, что происходит, и единственный не мог ничего сделать.

Перстень ожил, но поместить в стазис было некого. Сквозь строку значков пробилось встревоженное:

— …Ден?.. что у теб… пульс…

Пульс. Они там видят мой пульс? Или что-то вроде показателя «активности»? Видимо, поняли, что мне нехорошо. Я стоял у решетки, смотрел, как урчит на полу воришка, и вместо ответа думал о том, о чем запрещал себе думать девять витков подряд.

Я не знаю, какой виток запишется, а оттого живу так, будто фиксируется только последний, идеальный, а остальное — черновики. А если нет? Если правила петли однажды решат, что хватит, и оставят в реальности вот это — Кукушкина с сотрясением, меня в клетке, Свету с Ваней, до которых Витек и не доехал, потому что я с утра был занят озвездюливанием Кукушкина?

Мир поплыл. Сердце замерло и сорвалось в галоп. Впервые за много витков было страшно оказаться возле броневика Мигеля.

После перезагрузки подумал, что, по-хорошему, наутро следовало посыпать голову пеплом и вернуться к черновикам. Я и собирался. Честно. Я даже отработал Витька с особой тщательностью, двумя сообщениями вместо одного.

А потом не выдержал. Тигр-людоед, вкусивший человечины, приходит к человеческому жилью снова и снова. Так и мне, вкусившему крови, хотелось еще.

Потому я пересекся с Максом, дал ему пятьсот баксов, рассказал историю про бандитов и блондинку, попросил обзвонить айтишников соседних отелей и выяснить, где поселились двое русских, лысый здоровый и бородатый в наколках, Волошин и Шапошников.

— «Маглаяг», — доложил Макс через час, преданно глядя мне в глаза. — Вип-корпус.

— Ты святой человек, Максим, — поблагодарил его я, похлопав по спине. — Ты спас девушку, можешь записать это в свою книгу подвигов. И мне второй раз здорово помогаешь.

— Почему второй? — не понял он, однако возгордился, распрямил спину и приоткрыл рот, выпятив кроличьи клыки.

— Долгая история. До встречи, Макс.

До «Маглаяга» я доехал с битой в сумке и с холодным пониманием, что делаю глупость, но очень уж хотелось. Папаша был в том же списке, что корабль Го-Дзи: не трогать, сюжетообразующее для моей ветки реальности, чревато. Через месяц по вине этого человека убьют Карину и Машу, сожгут Настю, а сам он прикажет найти меня и ликвидировать — и тем самым соберет мой клан, потому что «Безымянный» родился не из дружбы, а из общего горя. Убивать его нельзя.

Но никто не говорил, что нельзя посмотреть ему в глаза и пересчитать зубы. Было интересно: он всегда был такой мразью, или худшее в нем пробудили власть и безнаказанность? И врезать от души ему тоже было интересно. В мирной жизни я не замечал, что мне нравится бить людей. Плохих людей.

— Имел гуся, порося, кобелину с женой, и два рога, как у лося возвращались домой, — пропел я злую песню.

Жил, как олень, но теперь хватит!

Папашу я нашел у бассейна вип-корпуса «Маглаяга». Издали узнал его лысый череп, блестящий на солнце, гладкий, как кегельный шаг. Или не он, а кто-то похожий? Поправив лямки сумки, я направился к нему, ощущая горячечный азарт.

Он! Лысый, здоровый, с золотой цепью в палец толщиной, он развалился на двух шезлонгах сразу и лениво цедил что-то из запотевшего бокала. Рядом, в тени, сидел плечистый жилистый тип с бородкой, расписанный синими куполами от ключиц до запястий, — Волошин. Амира и Тори, дочери-сестры Тетыщи, с ними не было.

Сердце заколотилось от предвкушения. На моем лице застыла улыбка Джокера.

Бой-филиппинец, мальчишка лет шестнадцати, принес им поднос, споткнулся о шезлонг и плеснул коктейлем на плитку.

Папаша, не вставая, отвесил пацану подзатыльник — небрежный, вполсилы, как двери захлопывают. Мальчишку унесло вместе с подносом. Волошин втыкал в смартфон и глазом не повел. Вот же хренова статистика — ну как так вышло, что оба не только сохранили души, но и стали чистильщиками?

Как же я всю жизнь ненавидел упырей, считающих, что они имеют право унижать, потому что у них есть бабло. Вот кому бы лишиться души в первую очередь! А поди ж ты… Или просто лишаться нечего? Нет у них души.

— Павел Павлович Шапошников? — спросил я, опуская сумку на плитку и расстегивая ее.

Он спокойно поднял на меня белесые глаза и спросил:

— Мы знакомы?

— Пока нет, — осклабился я, мысленно примеряясь, как врезать ему так, чтобы он не успел среагировать. — Мне нужно кое-что вам передать.

— Ты курьер? — спросил он равнодушно, все так же держа бокал.

Обидно будет, если отобьет удар и мне наваляет.

Нужно было притупить его бдительность, и я заговорил:

— Помните, вы отдыхали в Москве и познакомились с одним очень авторитетным человеком?