Про психбольного она тактично промолчала, хоть и не нуждалась, решила заработать.

До «Калигайахана» мы доехали за десять минут. Мрамор, колоннада, подсвеченный бассейн и свойский русский гомон в баре — все на месте, все по расписанию. У стойки, навалившись на нее медвежьим корпусом, Семен Семеныч Болотов рассказывал грузному немолодому Рамизу про рыбалку на Оби. Я прошел мимо, в уличную часть ресторана, под навес, и заказал себе «Мохито» безалкогольный.

Сегодня мне от «Кали» нужно было не знакомство с компанией Семен Семеныча, а расписание. Рекогносцировка вышла образцовой, хоть вставляй в учебник для юных диверсантов.

К часу дня Яна заняла шезлонг у бассейна — стройная блондинка с зелеными глазами, похожая на Машу, только выше, — раскрыла Бегбедера и выпала из мира. Настя подтянулась следом и пришвартовалась через два шезлонга: длинноволосая курносая брюнетка, из тех, кто без подруг и в буфет не ходит. В 14:10 Вика устроила портье разнос за медленный вай-фай, и по командирским ноткам я с нежностью узнал своего будущего лучшего бойца. Все это я записывал не в телефон, а в память, потому что телефона у меня завтра не будет. То есть будет, но другой. Тот же. Тьфу.

Мимо прошел, сгибаясь под двумя чемоданами, тощий филиппинский пацан лет четырнадцати, с цыплячьими плечами. Я узнал его не сразу, потому что привык к другому — заматеревшему, с жидкой бородой и «Скорпионом». Эдрик. Здешний «сын полка», чья зона ответственности — кухня и чемоданы.

— Эй, амиго, постой!

Парень остановился, улыбаясь, как болванчик.

— О-о?

Я сунул ему стодолларовую купюру, говоря по-русски.

— За будущие заслуги перед Капре и всем человечеством, — сказал я по-русски.

Он просиял и забормотал по-филиппински: «Спасибо, сэр, храни вас Дева Мария», — и я понял каждое слово!

Боясь, что я передумаю, Эдрик довольно резво ушуршал, бодро волоча чемоданы. Деньги сработали допингом — ноша уже не казалась ему такой тяжелой.

Вечером повар отпустит его домой раньше обычного. Про его ночь я знал все и не мог сделать ничего: пацану предстояло пройти ее и вырасти в того, кто прикроет мне спину. Дешевый из меня волшебник. Сто баксов — и лети… Если только мои деньги не изменят его будущее… Блин, сглупил.

А потом я увидел Лизу Авербух, моего будущего контролера и… ну, скажем так, друга-любовницу, и рекогносцировка кончилась.

Она сидела на бортике бассейна со стаканом, в котором таяло что-то полосатое, и смеялась, запрокидывая голову, а загорелый тип в белом поло, с часами ценой в вертолет, наклонялся к ней все ниже, как подсолнух к солнцу.

Я поймал себя на том, что стою и прикидываю, что сломать этому подсолнуху в первую очередь.

Гениально! Рокотов. Ревновать женщину, которая познакомится с тобой дай бог через месяц, к мужику, которому до потери души осталось часов десять. Расскажи кому — санитары переглянутся.

Подходить было нельзя. Лиза значилась в том же списке, что Папаша с Волошиным, только с другим знаком: не трогать, потому что без нее не будет ни клана, ни контролера, ни той женщины, которая кладет ладонь на теплую обшивку корабля и говорит: «Он спит». Ей предстояло прожить все как было. Лучшее, что я мог для нее сделать — пройти мимо.

Я и прошел почти впритирку, спиной чувствуя ее взгляд.

Значит ли приступ моей ревности, что привязанность к ней — нечто большее, чем навязанное системой чувство к своему контролеру?

— Твоя? — спросила Маша, от которой, оказывается, ничего не укрылось.

— Будет. Через месяц.

— И одновременно Карина наша прибитая на голову — тоже твоя?

— И она, — не стал скрывать я.

— Дурдом по тебе плачет, муж дуры, — с уважением сказала Маша.

В «Эвелин» мы вернулись к десяти. Карина уже несла вахту в лобби при двух чемоданах и розовой косметичке и встретила Машу взглядом разгневанной суккубы. Я усадил обеих за столик, взял шампанского и в третий раз рассказал, как сорвал куш в казино, — с каждым витком история обрастала подробностями и нравилась мне все больше.

В 23:25 Маша Шевченко положила палец на камень.

Перстень дернулся и налился теплом, и первым делом я потянулся к нему мысленно. Кольцо отозвалось — не системкой, а ощущением ноши. Осмысливать было некогда, окно закрывалось, потому я накрыл Машину руку ладонью — палец ее все-таки дрогнул, самую малость — и вдавил камень перстня.

Машу свернуло и втянуло в перстень. Двое. Надеюсь, что их там двое, потому что проверить инвентарь кольца я не успел… но успел заметить, что там больше сотни килограмм!

Килограммов пятьдесят пять, не больше — Маша. Плюс шестьдесят восемь килограммов Карины, которая тоже была там, в остановленном времени.

Стазис пережил сброс, и вчерашний день был прожит не зря! Меня накрыло таким облегчением, что я едва не сел там же, посреди лобби.