— Не помню, помню ли я остальные слова, — говорю я, живот скручивает в узлы. — И не помню подробностей Зеркального прыжка. Он древний. Нестабильный. Не думаю, что мы сможем контролировать место назначения...

— У нас нет выбора, — отрезает Эсме, уже направляясь к обсидиану. Она протягивает руку. — Делай, как можешь, и мы сделаем это вместе.

Я беру ее руку. Ее кожа холодная, но хватка крепкая. Мы стоим перед обсидианом, наши отражения смотрят на нас — две бледные, суровые ведьмы далеко от дома. Без вариантов и без времени, я начинаю шаткое заклинание. Начальные слова Иезекииля как раз достаточны, чтобы запустить мою память об остальном... или о том, что, как я надеюсь, является остальным.

Я получаю подтверждение только тогда, когда поверхность обсидиана колышется, теряя твердость. Она превращается из отражения в мерцающий, чернильно-черный портал, закручивающийся, как масло на воде. Он выглядит как последнее, что хотелось бы видеть. Он выглядит так, будто хочет проглотить нас целиком.

— На три, — говорит Эсме. — Раз... два...

Мы не ждем трех. Мы прыгаем.

На одну ужасающую, дезориентирующую секунду я нигде. Просто холод, тишина, сокрушающая чернота. Затем нас выплевывает на что-то твердое, мокрое и невероятно вонючее.

Я приземляюсь на руки и колени с плеском, меня накрывает волна тошноты. Воздух густ от вони человеческих отходов и химического разложения. Одна голая лампочка мигает над головой, освещая круглый кирпичный туннель. Вода капает с ржавых труб, эхом раздаваясь в угнетающей темноте.

Здесь нет магии. Никакой. Только грязь, бетон и далекий гул, похожий на... движение транспорта.

Эсме поднимается, вытирая с лица пятно чего-то неопознанного.

— Какого черта...?

Мы стоим по щиколотку в мутной, медленной воде. Изогнутые стены скользкие от слизи. Мы в канализации. И, судя по полному отсутствию какого-либо магического гула, это канализация полностью человеческого города. Города обывателей.

— Что ж, — говорю я, мой голос эхом отдается в туннеле. — Это значительное понижение.

3

ДЕЙН

Мы стоим — два принца павшего королевства, теперь беглецы в мире, который забыл нашу силу — посреди ничего.

Соляные равнины Бонневилль простираются до горизонта, потрескавшееся белое полотно под безжалостным солнцем. Воздух разрежен и резок, на вкус — соль и древняя, дремлющая магия. Это то место, где Бринн и ее предатель-спутник проникли в Дрейтис. Это то место, где я вполовину надеялся все еще перехватить Эсме.

Никого нет.

Байзу обходит местность, его внушительная человеческая форма — темное нарушение на фоне ослепительной белизны. Он пинает участок соли.

— Вход наглухо запечатан. Анис был тщателен.

Я игнорирую его, закрываю глаза и расширяю восприятие. Слабый гул магии портала все еще здесь, глубоко под землей, но он бездействует. Практически мертв.

Есть и кое-что еще. Слабое, но неоспоримое. Медный призрак крови на ветру. Недостаточно, чтобы окрасить соль, но достаточно, чтобы мои чувства уловили.

— Что это?

Мой взгляд скользит к брату, когда он приближается, и вид его на мгновение прерывает мой анализ.

Мы стоим плечом к плечу — объединенные горем, но разделенные пропастью разрушенного доверия. Я вижу лицо нашего отца в его лице, ту же гордую посадку челюсти, и это зрелище — свежая рана.

Как Анис мог это сделать?

Он был ученым, миротворцем, тем, кто смягчал мой огонь и грубую силу Байзу рассудком. Он был хорошим сыном. Воспоминание о его спокойном, размеренном голосе, когда он объявлял меня убийцей — моего собственного отца — скручивается в моем желудке, как змея. После этого как я могу смотреть на Байзу, мою собственную кровь, и чувствовать полное доверие? Его история о двойном агенте правдоподобна, но правдоподобие — хлипкий щит против яда, который Анис впрыснул в нашу семью. То, в чем я буду винить его вечно.

— Здесь был бой, — говорю я, мой голос плоский.

— Это то, что ты учуял? — спрашивает Байзу.

Я опускаюсь на колени, прижимая кончики пальцев к покрытой солью земле. Я призываю силу внутри себя, драконье пламя, теперь сплетенное с тенью Эсме, и шепчу одно слово. Я разрезаю кончик пальца острым камнем, и капля моей собственной крови проливается, становясь черной как смоль при соприкосновении с землей. Она шипит, расползаясь в сложный, паутинообразный узор темной энергии, которая впитывает остаточные следы в почве.

Узор светится слабым, болезненным светом.

— Чистокровные, — подтверждаю я, ощущая знакомые отголоски их характерной магии.

Но именно мой нос рассказывает мне остальную часть истории. В воздухе все еще витают личные, остаточные отпечатки тех, кто был здесь. Один из них холодный, стерильный, запах амбиций настолько чистый, что похож на антисептик — Ротмир. Я узнал бы эту вонь где угодно.

Другой более сложный. Сера и тень, темнокровный и что-то более древнее, гнуснее. Чад Валгрейв.

— Шпион, — рычит Байзу, приходя к тому же выводу. Он сообщил мне, что кратко столкнулся с Чадом внизу, в городе, следуя за Эсме, и я обобщил его прошлое.