Кра́м был, как ты, может, помнишь, словом из языка людей Дейла и Долгого Озера — для особой еды, что они делали для долгих странствий. Он хранился бесконечно долго и был весьма питателен, но не увлекателен, ибо требовал немало жевания и особого вкуса не имел. Бильбо Бэггинс привёз рецепт домой — он пользовался кра́мом после возвращения в иных своих долгих и таинственных прогулках. Гэндальф тоже пристрастился к нему в своих нескончаемых странствиях. Он говорил, что любит его размоченным в воде (но в это трудно поверить). Однако кра́мом в глуши не стоило пренебрегать, и хоббиты были чрезвычайно благодарны Гэндальфу за заботу. Ещё благодарнее они были, когда трое других спустились со своими тревожными вестями и все поняли, что впереди ещё долгий путь, прежде чем можно ждать помощи. Они тотчас держали совет и нашли, что решить трудно. Именно наличие дров (которых много с собой им было бы не унести) в конце концов склонило их не идти дальше в тот день, а заночевать в лощине.[1] Идти тотчас казалось небезопасным, чтобы не сказать отчаянным, — по крайней мере, пока они не выяснят, известно ли или ожидаемо ли их прибытие к холму. Ибо, если не делать долгий крюк назад на северо-запад вдоль холмов и не бросать вовсе на время направление к Ривенделлу, нелегко было найти какое-либо укрытие. Сама Дорога была невозможна, но им предстояло хотя бы пересечь её, чтобы попасть в более изломанную землю, полную кустарниковых зарослей, сразу к югу от неё. К северу от Дороги, за холмами, земля на многие мили была голой и плоской.

— А может ли… э-э… враг видеть? — спросил Мерри. — То есть они, похоже, обычно чуяли, а не видели, по крайней мере днём. Но ты заставил нас лечь плашмя.

— Не знаю, — сказал Топотун, — как они улавливают то, что ищут, но я их боюсь. А их кони видеть могут.[2]

Был уже поздний вечер. С завтрака у них не было и крошки. Несмотря на страх и неуверенность, они были очень голодны. Так что внизу, в лощине, где всё было тихо и спокойно, они устроили трапезу — настолько добрую, насколько посмели, осмотрев свои запасы. Не будь подарка Гэндальфа, они не отважились бы и на лишний кусок. Они оставили позади края, где можно сыскать трактиры или деревни. К югу от них (так сказал Топотун) был Большой Народ. Но на север и восток соседние земли были пусты от всего, кроме птиц и зверей, — неприветливые места, покинутые всеми народами мира: эльфами, людьми, гномами, хоббитами и даже гоблинами. Более отважные следопыты порой забредали в те края, но проходили и не задерживались. Иные странники были редки и недоброго толка: тролли могли порой забрести вниз из дальних холмов и Гор. Лишь на Дороге встречались путники — Большой Народ редко в те дни, эльфы, может, иногда, чаще всего гномы, спешащие по делам, без помощи и с парой слов для чужаков.

Так что теперь — раз уж Гэндальф ушёл — им приходилось полагаться на то, что несли с собой, — вероятно, пока наконец не отыщут пути в Ривенделл. На воду им оставалось уповать на случай. Еды, пожалуй, им хватило бы дней на десять-одиннадцать, а теперь, с прибавлениями Гэндальфа, при бережливости они могли бы продержаться больше двух недель. Могло быть и хуже. Но голод был не единственным их страхом.

С наступлением вечера сделалось очень холодно. Над дальними топями снова был туман, но небо вверху опять прояснилось, и тучи унёс студёный восточный ветер. Глядя с края лощины, они не видели ничего, кроме серой земли, что быстро тонула в тенях под открытым небом, медленно наполнявшимся мерцающими звёздами.

Они развели небольшой костёр в самой низкой точке ложбины и сели вокруг, одетые и закутанные во всю одежду и одеяла, какие у них были; по крайней мере, Бинго и его спутники. Топотун, казалось, довольствовался одним одеялом и сидел поодаль от огня, попыхивая короткой трубкой. Они по очереди садились на стражу у края лощины, там, откуда виден был и крутой бок Заверти, и более пологий спуск с гребня — насколько вообще что-то можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках.

По мере того как вечер углублялся, Топотун принялся рассказывать им истории, чтобы отвлечь их умы от страха. Он знал много преданий о диких зверях и утверждал, что говорит на некоторых их языках, и у него были странные истории об их жизни и малоизвестных приключениях. Знал он и многие были и легенды древних дней — о хоббитах, когда Шир был ещё дик, и о том, что лежит за туманами памяти, откуда хоббиты вышли. Они дивились, где он научился всему этому знанию.

— Расскажи нам о Гил-галаде! — сказал Фродо. — Ты назвал это имя недавно,[3] и оно всё ещё звенит у меня в ушах. Кто он был?

— Неужто не знаешь! — сказал Топотун. — Гил-галад был последним из великих Королей-эльфов: Гил-галад значит на их языке Звёздный Свет. Он низверг Врага, но и сам погиб. Но не стану я сейчас рассказывать ту повесть; хотя ты, думаю, услышишь её в Ривенделле, когда мы туда доберёмся. Её должен рассказать Элронд, ибо он знает её хорошо. А я расскажу вам повесть о Тинувиэли — вкратце, ибо в полноте это долгая повесть, конец которой неведом, и нет никого, кто помнил бы её в полноте, как сказывалась она в старину, разве что Элронд. Но даже вкратце это прекрасная повесть — прекраснейшая из всех, что вышли из самых древних дней.

Он умолк на миг, а потом стал не говорить, но тихо петь нараспев:

[В рукописи здесь помета моего отца: «Вставить „Light on Linden Tree“ [sic] — исправлено. Или аллитерационные строки. Затем краткую историю Тинувиэли».]

Затем мой отец прямо перешёл в рукописи к началу прозаического пересказа истории Берена и Лютиэн. Однако далеко он с ним не зашёл, а бросил его и, вернувшись к словам Топотуна о повести, изменил их концовку на: «Это прекрасная повесть, хоть и печальная, как все повести Средиземья, и всё же она может возвысить сердца врагов Врага». Затем он написал:

Lo Beren Gamlost the boldhearted[4]