— Не знаю, что это, — сказал он, — но чувствую, что что-то ползёт вверх по холму. И мне показалось (наверняка не скажу), что вон там, к западу, где падает лунный свет, были две или три чёрные тени. Они как будто двигались сюда.

— Держитесь вплотную к костру, лицом наружу! — сказал Топотун. — Возьмите наготове вот эти сосновые палки!

Долгое время они сидели там молча и настороже, спиной к маленькому костру, что был так почти совсем заслонён. Ничего не происходило. Ни звука, ни движения. Бинго как раз собирался шепнуть вопрос Топотуну, что сидел рядом, когда Фродо ахнул:

— Что это?

— Тсс, — сказал Топотун.

Было именно так, как сказал Одо: над краем ложбины, со стороны, обращённой прочь от холма, они почуяли, как поднимается тень — одна тень или больше. Они напрягли глаза, и тени словно росли. Скоро сомнений не осталось: три или четыре высокие чёрные фигуры стояли там, на склоне над ними. Бинго почудилось, что он слабо слышит звук, как втягиваемое с шипением дыхание. Затем фигуры медленно двинулись вперёд.

Ужас охватил Одо и Фродо, и они бросились плашмя наземь. Мерри прижался к боку Бинго. Бинго был не менее испуган; его трясло, словно от лютого холода. Но страх его был поглощён внезапным искушением надеть Кольцо. Оно охватило его, и он не мог думать ни о чём другом. Он не забыл ни Кургана, ни послания Гэндальфа, но он чувствовал отчаянное желание пренебречь всеми предостережениями. Что-то словно понуждало его; он жаждал уступить. Не с надеждой спастись или сделать что-нибудь, доброе или злое. Он просто чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть его на палец. Он не мог говорить. Какое-то время он боролся, но сопротивление сделалось невыносимым, и наконец он медленно вытянул цепочку, отстегнул Кольцо и надел его на указательный палец левой руки.

Тотчас — хотя всё прочее осталось как было, смутным и тёмным, — фигуры сделались ужасающе ясны. Он словно мог видеть под их чёрным покровом. Там были три высокие фигуры: в их белых лицах горели зоркие, безжалостные глаза; под чёрными мантиями были длинные серые одежды, на седых волосах — серебряные шлемы;[10] в иссохших руках — стальные мечи. Глаза их пали на него и пронзили его, когда они ринулись к нему. В отчаянии он выхватил свой меч, и почудилось ему, что тот мерцает красным, словно горящая головня. Две фигуры остановились. Но третья была выше прочих. Волосы её были длинны и блестящи, и на них был венец. Рука, что держала длинный меч, светилась бледным светом. Он прянул вперёд и навис над Бинго.

В этот миг Бинго бросился вперёд, наземь, и услышал, как кричит во весь голос (хотя и сам не знал почему): «Элберет! Гилтониэль! Гурт-и-Морту!»[11] В тот же миг он ударил по ногам своего врага. Пронзительный крик прозвенел в ночи, и он почувствовал боль, как укол отравленного льда, коснувшуюся его [добавлено: левого] плеча. Уже теряя сознание, Бинго уловил проблеск Топотуна, прыгнувшего из тьмы с пылающей головнёй в каждой руке. Последним усилием он стянул Кольцо с пальца и сжал его в кулаке.

Обыкновение моего отца в это время надписывать свои первые карандашные черновики во многом отнимает возможность увидеть самые ранние формы повествования. В этой главе исподний текст можно разобрать лишь местами и с великим трудом, но, по крайней мере, видно, что начальный отрывок быстро выродился в сокращённый набросок истории. Рассказы Топотуна должны были касаться лишь диких зверей, а затем сразу следует: «Бой в лощине» — с наброском в несколько строк, нацарапанным с великой скоростью, из которого, однако, кое-что можно извлечь:

Бинго искушаем надеть кольцо. Он надевает. Всадники [?идут] на него. Он видит их ясно — свирепые белые лица ….. Он выхватывает меч, и тот сияет, как огонь. Они отступают, но один Всадник с длинными серебряными волосами и [?красной рукой] прядает вперёд. Бинго ….. слышит, как кричит Элберет Гилтониэль ….. ударил по ноге Всадника. Он почувствовал ….. холодную [?боль] в плече. Была вспышка …..

Нападение на лощину вошло прежде мысли о том, чтобы Топотун пел им нараспев и рассказал повесть древних дней, и материал его повести остаётся в этой рукописи в очень грубом виде, на первичной стадии сочинения, явно требуя того сжатия, какое он получил впоследствии.

Более разработанный карандашный черновик возобновляется с того места, где Топотун кончает, и из того, что можно прочесть, видно, что окончательная история нападения Кольцепризраков теперь была налицо вполне. И тогда, не считая нескольких подробностей (как то, что Кольцепризраков трое, а не пятеро), текст, написанный чернилами поверх черновика, достиг законченной истории: ни одна черта этой грозной сцены — мучительное напряжение на холодном склоне в лунном свете, тёмные фигуры, глядящие сверху на хоббитов, сбившихся вокруг костра, неодолимое требование к Хранителю Кольца себя обнаружить и окончательное явление того, что скрывалось под чёрными плащами Всадников, — не отсутствует, и всё рассказано почти теми же самыми словами, что и в «Братстве Кольца». Значение Кольца, в его власти являть и быть явленным, в его действии как моста между двумя мирами, двумя способами бытия, было достигнуто раз и навсегда.