Но в тот роковой день я поняла, что всё это было не так уж и ужасно. Потому что ничто не могло сравниться с тем, как ты страдал. В тот момент, когда ситуация обрушилась на тебя, словно приливная волна, я пожалела, что ты любишь меня так сильно. Потому что, если бы это было не так, известие о моей смерти не сломило бы тебя таким образом, что в ответ сломило меня в тысячу раз сильнее.

Я знаю, я говорила тебе, что любовь — самая чудесная вещь в мире, но иногда она кажется скорее проклятием, чем благословением. Я знаю это слишком хорошо.

С любовью,

Хелен

21

Аделаида

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Это было единственное, что я могла сделать, чтобы не разрыдаться в голос прямо посреди автобуса. Слева от меня женщина лет семидесяти, а может и восьмидесяти, посмотрела на меня и печально улыбнулась. Я попыталась улыбнуться в ответ, но мои губы задрожали, и мне пришлось стиснуть зубы и отвернуться, чтобы сдержать слезы.

Хелен никогда не станет такой. Ей никогда не суждено стать бабушкой, петь колыбельные детям Маттиаса, вязать им шерстяные свитера или забирать их из школы, когда у них заболят животы. Даже если она выкарабкается из этой пневмонии, появятся другие инфекции, возникнут другие проблемы. Только сейчас до меня дошло, что она готовила меня к этому с самого первого дня нашей встречи, но я решила это игнорировать. Если я не знаю — значит, мне не больно. Но теперь я знала, знала по-настоящему, и на секунду я испугалась, что меня стошнит от этой боли в животе.

«Будь сильной», — сказала моя мать на больничной койке; ее щеки впали, а ноги отекли из-за сердца, которое отказалось ей служить. И я была сильной. Я сделала то, о чем она просила. Я пришла в себя, работала и обеспечивала папу и Луи, когда я была им нужна. Я плакала, когда ее опускали в землю, а затем двигалась дальше — не потому, что это было легко, а потому, что так было нужно.

Но я не могла пройти через это снова. Быть сильной ради всех остальных было самым трудным из того, что мне когда-либо приходилось делать, и во мне больше не осталось сил на эту стойкость. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела ее — мою мать — лежащую на больничной койке; ее кожа была синюшного оттенка, а глаза полуприкрыты. Я видела руку парамедика в перчатке у себя на плече и слышала звук застегивающейся молнии на белом мешке, скрывающем от меня тело матери. Я чувствовала, как маленькие ручки Луи обвили мою ногу, и слышала его мольбы о том, чтобы мамочка вернулась.

Только вот иногда я видела перед собой не тело матери. Это было тело Хелен. Труп Хелен, который накрывали белой простыней. Кожа Хелен — бледная и холодная. И рядом со мной плакал не Луи. Это был Маттиас; он стоял на коленях у кровати, умоляя Хелен остаться с ним.

И это снова была я — та, кому суждено собирать осколки. Мне было тошно от этой мысли, но я не могла ее прогнать. Да, Маттиасу это было нужнее, чем мне, но хоть раз — всего лишь один-единственный раз — мне захотелось, чтобы для разнообразия позаботились обо мне.

Потому что я тоже буду скорбеть.

Воздух в автобусе был слишком тяжелым. Мои бедра прилипли к кожаным сиденьям. Звон в ушах заглушал всё, кроме громкой пульсации крови. Я сделала вдох, но легкие были словно одеревеневшие, будто воздух был им чужд. А он был мне необходим. Я ловила ртом воздух, но вокруг его не было.

В мгновение ока я вскочила и бросилась к передней части всё еще едущего автобуса. Я понятия не имела, где нахожусь, но оставаться внутри не могла. Казалось, моя грудная клетка провалится внутрь себя, если я задержусь там еще хоть на секунду. Женщина за рулем посмотрела на меня, вскинув бровь, прежде чем остановить автобус и открыть дверь.

Выбежав наружу, я закрыла глаза и попыталась вдохнуть носом, чтобы укротить колотящееся сердце, но даже на улице воздуха казалось мало. Тем не менее я заставила себя успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая сквозь сжатые губы.

Спустя то ли несколько минут, то ли несколько часов я как-то снова смогла дышать. Я открыла глаза, впервые оглядываясь по сторонам. Я не знала, где нахожусь, но неподалеку от тротуара, на котором я стояла, был парк, так что я направилась туда и села на качели; металлические цепи заскрипели под моим весом. Мне нужна была эта передышка, чтобы подумать, прежде чем идти домой. Отец и Луи меня всё равно пока не ждали.

Я взглянула на телефон. Еще не было и полудня. Всё еще мой день рождения, хотя по ощущениям это было полной противоположностью праздника. Как это возможно, что еще несколько часов назад я впервые летела в самолете с мужчиной, которого люблю? Что мы целовались без всякой оглядки, что мы делили этот особенный момент только для того, чтобы его украли у нас — у меня?