Просьба была такой обычной, такой невинной, словно они тут же забыли, почему боялись. Мидас один раз взглянул на Элоуэн, ещё спящую, а потом осторожно обвил сыновей хвостом.

— Ты помнишь, как было раньше? — подсказал Кален, ощупывая чешуйки на человеческой руке отца.

Аурик слегка сдвинулся, устраиваясь на хвосте Мидаса.

— До людей, — с любопытством добавил он.

Их слова ударили глубже, чем должны были, не потому, что были острыми, а потому, что были любопытными и невинными.

Как они могли понять? Они родились из всей любви и тепла, какие только мог дать им мир, родились под небом, не запятнанным их страхом. Мидас не осмелился бы дать им историю, которая подарила бы им этот страх, но они всё ещё были юными и любопытными, как все мальчики.

Он не мог вечно скрывать от них правду.

Мидас закрыл глаза. Долгое время он не говорил и вместо этого представлял мир задолго до того, как они сделали свои первые вдохи. Низкий рокот поднялся из глубины его груди, густой от дыма и скорби.

— Я помню огонь, — начал он. Кален и Аурик тут же притихли и насторожились от его слов. — Это был не жестокий, бушующий огонь. Он танцевал по склонам гор. Согревал наши гнёзда. Драконы жили в этих самых горах. Так много драконов, что мы могли заслонить само солнце своими телами. До того как люди решили, что наш рёв — это звуки чудовищ, они думали, что это песня. Песня, способная стряхивать лёд с горных вершин. Песня, зовущая бури. Песня, призывающая звёзды и луну.

У него не хватило духу рассказать им, как люди начали ненавидеть их песни, и он не стал описывать, как они первыми убивали детёнышей и матерей. Как расставляли ловушки и смеялись, когда песни превращались в испуганный рёв.

У него не хватило духу говорить о крови, запах которой он почему-то всё ещё чувствовал, запах, который никогда не покидал его чешую.

И всё же Мидас каким-то образом знал, что его мальчики поняли это и без слов. Это было в их костях, травма отца просочилась в их жизни с самого зачатия. Он чувствовал это в их молчании, во всех вопросах, которые они хотели задать, но не знали как.

— И ты был один, — добавил Кален, помня, что Мидас уже говорил ему об этом.

— Да, — кивнул Мидас.

— Как долго? — спросил Аурик.

— Слишком долго, — быстро ответил Мидас, но затем посмотрел на детей, и его лицо смягчилось. — Пока не встретил вашу мать.

Их развивающиеся умы не обладали силой, чтобы постичь, сколько это было лет. Но лицо Аурика засияло при упоминании Элоуэн, ведь он всегда был ближе к ней по своему складу. Мягче, тише, нежнее.

Мидас опустил голову, чтобы потереться о каждого мальчика по отдельности, крепче обвивая хвостом их обоих.

— В её венах может не быть драконьей крови, но она всё равно дракон. Она… сама основа этой семьи. Из её сердца и тела пришла новая эра драконов. Вы. Мы. Я вынес бы всё это снова, если бы знал, что в конце меня ждёт она.

Запах тёплого камня и влажного мха окутал Элоуэн ещё до того, как первый проблеск света прорвался сквозь сон. Она медленно зашевелилась, моргая сквозь дымку сновидений навстречу золотистому оттенку утра. Огонь давно догорел, оставив лишь слабейшее сияние углей, пульсирующее в пепле, как сердце.

Но разбудил её не огонь. А звук. Низкий. Рокочущий. Почти как гром, но мягче.

Она подняла голову из гнезда и обнаружила, что смотрит на картину, которую когда-то могла бы счесть принадлежащей только старым сказаниям, если бы не то, как сердце взлетело у неё в груди при виде этого.

Мидас лежал на каменном полу, свернувшись полумесяцем, крылья плотно сложены, хвост защитно обвивал две маленькие фигуры, устроившиеся между его лап.

Аурик восседал, как король, между рогов отца, лениво свесив ноги по обе стороны от большой короны из кости. Кален растянулся на переносице огромной морды Мидаса, подперев подбородок сложенными руками, тёмные волосы растрёпаны, глаза сияют.

Мидас говорил, и они слушали.

Что бы он ни говорил, это были не слова, знакомые Элоуэн. Не человеческая речь. А богатый, звучный язык драконов, глубокий и музыкальный, словно горы сдвигались под морем. Звуки катились по пещере, как бархатный гром, низкие и убаюкивающие, а мальчики отвечали маленькими восторженными звуками, гулением и мягким хихиканьем, таявшим о камень. Элоуэн не понимала ни единого слова. Но это не имело значения.

Она смотрела из теней, и сердце было полным до краёв, пока Мидас сплетал какую-то древнюю сказку, которую мог рассказать только его род. Он говорил медленно, его тон обвивал каждое слово, как тайну. А её сыновья слушали так, будто им вручали звёзды.

Тихо выдохнув, она поднялась и мягко прошла к краю очага. Она не хотела прерывать. Просто начала готовить завтрак тихими руками, перетирая сушёные зёрна и измельчённый корень в густую кашу в маленькой каменной миске, которую они держали припрятанной.