Мидас, спустя долгое мгновение, сменил облик на человеческий, чтобы говорить с ней. Она ждала, пока он присоединится к ней, тихо сидя у края пещеры.

— Они ослушались меня, — его голос низко рокотал в груди. — Они пошли за мной к людям. Ты понимаешь, что это могло означать? Что могло случиться, если бы их увидели?

— Понимаю, — сказала Элоуэн. — Но кричать на них, пока они не начинают жаться за мной от страха, не то же самое, что защищать их.

Его ноздри раздулись, ужас от того, что могло случиться, до сих пор преследовал его.

— Они должны были понять…

— Понять, что их отца нужно бояться?

Голова Мидаса резко поднялась, золото его глаз заострилось.

— Они должны бояться! Страх помогает выжить. Страх говорит, когда бежать, когда прятаться, когда молчать. Страх спас меня, когда… — он внезапно оборвал себя, понижая голос. — Когда я был детёнышем и люди напали, моя мать, мои братья и сёстры, они боялись недостаточно, и их убили. Я выжил, потому что боялся.

Выражение лица Элоуэн смягчилось, но она не отвела взгляд. Вместо этого отвернулся он, опуская взгляд к полу. Его когти скребли камень, словно он пытался вырезать в нём свою вину.

— Я не могу потерять их, — пробормотал он. — Не их. Не тебя. Не нас.

— Ты не потеряешь, — сказала Элоуэн, придвигаясь ближе. Её пальцы зависли над его грудью, затем легко легли на тепло там. — Но ты не можешь позволять своему страху говорить громче, чем твоя любовь.

Он закрыл глаза от её прикосновения, дыхание дрожью прошло через грудь.

— Я не знаю разницы.

— Знаю, — прошептала она. — Поэтому и говорю тебе сейчас, — она провела большим пальцем по краю одной чешуйки на его груди, и его тело задрожало. — Когда они пошли за тобой, они не пытались тебе перечить. Они хотели быть похожими на тебя. Быть храбрыми. Видеть то, что видит их отец. Разделить с тобой небо, как ты всегда мечтал. А ты накричал на них за это.

Мидас снова открыл глаза, и золото в них теперь стало тусклее, более раненое.

— Они могли погибнуть.

Элоуэн не ответила, потому что знала: он должен понять это по-своему. Это не было тем, что она могла объяснить словами. Он издал низкий звук, наполовину рычание, наполовину надломленный выдох, и прижался головой к её голове.

— Я не знаю, как быть мягким, — признался он, и голос его треснул, как полено в огне. — Я никогда не хотел, чтобы они боялись меня.

— Знаю.

Тишина, последовавшая за этим, была глубокой, но в этот раз другой. Уже не холодной и пустой, а тяжёлой от взаимного понимания. Элоуэн держала руку у него на груди, пока его дыхание не замедлилось.

Она оставалась с ним, пока ночь не начала бледнеть к утру, прижимаясь телом к его теплу, а его хвост едва заметно обвивался вокруг неё, словно безмолвное извинение.

Мидас не спал, ни после того, как голос Элоуэн стих и её руки замерли на его чешуе, ни после того, как он отнёс её в постель и уложил в гнездо рядом с Ауриком и Каленом.

Мидас смотрел, как тускнеет сияние огня, и слушал, как дыхание его сыновей мягко поднимается и опускается в унисон. Каждый выдох ранил его. Каждый вдох стягивал вину в груди туже.

Он ревел на них. Ревел от страха, замаскированного под ярость.

Он видел ужас в их глазах, и они смотрели на него не как на отца или защитника. Они смотрели на него так, как добыча смотрит на огонь. Он не хотел пугать их, и всё же напугал.

Утро уже наступило, когда он наконец поднял голову на звук шороха. Элоуэн всё ещё спала, но мальчики проснулись. Их золотые глаза были широко раскрыты и неуверенны, взгляд метался от его когтей к зубам, которыми он в ярости схватил их.

Они до сих пор боялись. Живот Мидаса скрутило.

Он намеренно опустился ниже, стараясь казаться как можно меньше в своём более слабом, человеческом облике, пытаясь быть менее пугающим. Его рот открылся, чтобы заговорить, и мальчики тут же напряглись.

— Простите, — начал он. — Вы ослушались меня, но я был… слишком громким, слишком суровым, но не потому, что злился. Я не хотел вас напугать, я просто… боялся.

— Нас? — нахмурился Кален.

Мидас покачал головой.

— Нет. Когда-то я был маленьким и любопытным, как вы, и люди забрали у меня всё. Я боялся потерять и вас тоже.

Они моргнули вместе.

— Ты кричал на нас, — сказал Аурик, и слова его дрожали.

Мидас замер. Он не знал, что сказать. Он лишь выдохнул:

— Да.

— Люди никогда на нас не кричали, — добавил Кален, и это было заслуженным уколом.

— Я знаю. И я… сожалею, — Мидас опустил голову ниже.

Мальчики переглянулись, а потом медленно Кален подкрался ближе. Всего на шаг. Ровно настолько, чтобы протянуть руку и коснуться края крыла Мидаса. Аурик последовал за братом и сел, скрестив ноги, у другого крыла Мидаса.

— Ты можешь рассказать нам, каким был, когда был маленьким?

— Вы хотите… историю? — Мидас замер, нахмурившись.

— Да, — сказали они вместе.