Но они были слишком близко. Не было времени думать. Элоуэн подхватила близнецов на руки, по одному под каждую, их маленькие лица были охвачены паникой, рты раскрыты в растерянности.

Она бросилась в деревья, веря, что Мидас найдёт их там, где они спрячутся, ветви хлестали её по рукам, ступни сбивались в кровь о лесную землю. За спиной она услышала рёв Мидаса, такой, что мог расколоть горы пополам и одним дыханием стереть города.

Мужчины разбежались, более сильные отвлекали Мидаса, остальные последовали за ней. Они настигли её меньше чем через километр в лесу.

Один мужчина бросился на неё сзади, и близнецы покатились в грязь. Элоуэн дралась, кусалась, царапалась, кричала. Но её оттащили. Ещё двое мужчин прижали её к земле, вдавив лицом в листья.

— Держите её. Пусть смотрит.

Кален закричал, размахивая руками в её сторону. Его брат просто плакал, тянулся к ней. Детей тоже прижали.

— Нет… нет, нет, прошу! — рыдала Элоуэн, голос ломался. — Они дети. Они ничего не сделали! Делайте со мной что хотите, только, пожалуйста, не трогайте их!

— Драконье отродье, — сплюнул мужчина с ножом. — Мы не дадим им вырасти в чудовищ!

Он повернул клинок в руке. А потом раздался крик.

Это был не крик Элоуэн. Это был крик Калена. Высокий, сырой, детский крик. Они без жалости и раскаяния срезали один из его рогов. Кровь хлынула по его лицу, его рыдания захлебнулись во что-то беззвучное. Его близнец завизжал, пытаясь добраться до него.

Элоуэн завыла, изо всех сил дёргаясь в удерживающих её руках. Запястья порвались, спина снова раскрылась там, где опустился кнут. Раз. Два.

— Прекратите! — закричала она. — Пожалуйста, прекратите! Я сделаю что угодно, только перестаньте причинять им боль!

— Вырезать её проклятую утробу! — сказал один из них. — Мы должны сжечь её! Очистить мир от этого зла!

Никто из них не увидел тень, пронёсшуюся над головой. Ни мужчины. Ни Элоуэн. Ни мальчики.

Они услышали только звук: внезапную тишину леса, будто сами деревья ахнули.

Мидас приземлился так тяжело, что деревья вырвало с корнями от силы удара. В этот раз он не ревел. Ему не нужно было.

Первого мужчину раздавило прежде, чем он успел сделать ещё один вдох. Второго пронзили когти, больше его тела. Третий попытался бежать, но успел сделать всего два шага, прежде чем хвост Мидаса хлестнул и переломил ему позвоночник, как сухую ветку.

Тот, кто держал отрезанный рог Калена, словно трофей, повернулся, подняв кинжал, и Мидас раскрыл пасть.

Пламя, сотканное из чистой ярости, вырвалось из его горла. Оно опалило землю, обратило деревья в пепел, раскалило воздух до такой степени, что мужчина перестал существовать, от него не осталось даже пепла.

Мидас стоял, тяжело дыша, хрипло хватая воздух, пока вокруг них от деревьев поднимался дым. Его когти были пропитаны кровью. Крылья дрожали от адреналина и гнева.

А потом его взгляд упал на Элоуэн.

Она всё ещё была связана верёвками и в панике пыталась вырваться. Она была в крови и синяках. Мидас своими огромными когтями рассёк верёвки, и Элоуэн тут же прижала детей к груди, нависая над ними, как щит.

Её мальчики лежали под ней на земле, испуганные и плачущие, Кален обмякший от боли. Тогда Мидас издал звук, глубокий и гортанный, звериный крик скорби. Он шагнул вперёд и опустил голову. Он подхватил Элоуэн, затем мальчиков, баюкая их всех.

Он молча отнёс их обратно в пещеру.

Когда он приземлился у входа в пещеру, Мидас двинулся глубже и осторожно уложил их.

Сначала Элоуэн, устроив её на мягкой постели из мехов. Она ни разу не заговорила с тех пор, как он развязал её, даже когда её ступни кровоточили, а руки дрожали так сильно, что она почти роняла детей. Её глаза были стеклянными, далёкими, дыхание поверхностным и быстрым, застрявшим высоко в груди. Она не отзывалась на его голос. Не отзывалась, когда сыновья хныкали, зовя её. Её руки один раз дрогнули, а затем затихли.

Её ресницы задрожали, а потом тело полностью обмякло, дыхание застряло в полувсхлипе, прежде чем тишина поглотила её. Мидас замер.

— Элоуэн? — спросил он голосом, густым от страха. Ответа не было.

Он сменил облик на человеческий, едва дыша сквозь боль от этого. Он опустился рядом с ней на колени и прижал ладонь к её щеке. Кожа была липкой. Бледной. Тело слишком вялым. Слишком неподвижным. Нападение бросило её в панику, и она ушла куда-то внутрь себя, туда, куда он не мог дотянуться.

На миг ужас сжал его так, как не сжимала даже гибель его рода. Это была рана, которую не могла исцелить ни одна мазь.

Он потянулся к миске с родниковой водой, которую они держали у очага, и намочил в ней полоску льна. Осторожно промокнул её лоб, виски, запястья. Прижал её к себе ещё одним мехом, укутывая дрожащее тело так, как пеленают раненую птицу.

— Ты в безопасности, — шептал он снова и снова, хотя не был уверен, ради неё это или ради него самого.