В животе всё скрутило от предчувствия. Она поддержит, я знаю, она понимает, как это важно. Но от мысли, что я заставляю её нервничать, становилось тошно. Пока трамвай пробирался сквозь суету города, я перебирал в уме всё, что может её напугать — от моей оплаты аренды до невозможности часто общаться — и искал аргументы.

Она — мой лучший друг и моя опора. С родителями отношения не ладились с подростковых времен, братьев и сестер нет, родни тоже.

В Аду к квир-людям относятся спокойно, но мои родители стали исключением. Они не отреклись от меня, когда я признался, что бисексуал, но сразу отдалились. Поначалу я не понимал, в чем дело, но с годами стал замечать: они игнорировали любые упоминания о моих парнях и пытались сосватать меня с дочками своих друзей.

Паршиво, но что поделать. Сейчас мы созваниваемся пару раз в год по праздникам.

Всю мою взрослую жизнь рядом была только Калли. Её родители фактически усыновили меня. Когда в университете Калли узнала, что мне некуда податься на каникулы, она настояла, чтобы я ехал к ним. Я боялся, что буду лишним целых три месяца, но они приняли меня как родного. Теперь они пишут мне даже чаще, чем мои собственные предки.

Добравшись до остановки, я дошел до дома. Калли должна быть на месте — она поменялась сменами, чтобы встретить меня после интервью. Вот это я и называю поддержкой. Она знала: какой бы ни был результат, она — первая, кого я захочу увидеть.

В квартире слышались веселые голоса. Калли увлеченно болтала с мамами по видеосвязи. Я улыбнулся, сбросил обувь, бросил ключи на столик у двери и плюхнулся на диван рядом с ней, пристроив подбородок ей на плечо.

— Осторожнее с рогами, — хмыкнула Калли, отодвигаясь, чтобы я не выколол ей глаз.

— Ой, прости. — Я спрятал рога и снова прижался к её плечу.

— Ну, как прошло? — спросила она, поймав мой взгляд в углу экрана. Её мамы тоже затихли в ожидании.

Я помедлил, собираясь с духом. Они явно не ожидали того, что я сейчас выдам.

— Я согласился на работу.

Калли замерла на мгновение, лицо её стало абсолютно непроницаемым, но уже в следующую секунду она завизжала от восторга и бросилась меня обнимать. Было неловко: она всё еще сжимала планшет в руке, а родители по ту сторону экрана вовсю кричали поздравления.

Она выглядела искренне счастливой, и у меня отлегло от сердца. Может, присутствие родителей помогло, хотя она вряд ли стала бы при них притворяться.

Меня завалили вопросами: как всё прошло, что я буду делать. Я отвечал как мог. Но в голове всё крутилась та секунда перед тем, как Калли начала радоваться — секунда, когда она выглядела испуганной и невероятно печальной. Тревога ушла, но на душе всё равно было неспокойно.

— Созвонимся позже на неделе, ладно? — сказала Калли мамам. — Нам надо отпраздновать.

Мы попрощались. Калли отложила планшет. Я развернулся к ней, подтянув одну ногу на подушки дивана. Я пытался прочесть её мысли, но эмоции на её лице сменялись слишком быстро.

— Я знала, что ты справишься. Ты так много работал, — сказала она. Её ладонь легла мне на бедро, но в глазах снова промелькнула боль, от которой у меня сдавило грудь.

— Это было вовсе не очевидно, — попытался я разрядить обстановку. — Я чуть не запорол всё в первые две минуты. Собеседование проводил сам Зефир! Я на первых же вопросах впал в ступор.

Калли рассмеялась. Этот звук всегда действовал на меня умиротворяюще. Только сейчас до меня дошло: работа означает три месяца разлуки. Я не услышу её смеха, не поговорю с ней. На базе запрещены телефоны и планшеты. Только бумага и чернила.

Я буду безумно по ней скучать.

— Очевидно, он так не считает, раз тебе сразу предложили место, — заметила она, и в её зрачках снова вспыхнула та неоновая нить боли.

— Да, насчет этого… — я решился на признание, которое не хотел делать при её родителях. Было немного неловко. — Я не собирался делать это у тебя за спиной. Помню, что обещал сначала посоветоваться. Наверное, я еще могу отказаться, но… я принял предложение случайно.

Калли нахмурилась, но глаза её заблестели живым интересом.

— Это как — случайно принять работу?

— К концу собеседования мозги превратились в кашу. Я думал, они спрашивают, не передумал ли я. Оказалось, это был вопрос о вступлении в должность.

Она покатилась со смеху.

— Только ты мог так опростоволоситься!

Пусть она смеется надо мной, пусть у меня горят щеки — главное, что боль из её глаз исчезла.

— Там было очень нервно, они на меня так смотрели, что я думать не мог, — я надулся. Мои пальцы коснулись её руки, всё еще лежащей на моем бедре.

Она посмеивалась, но быстро посерьезнела:

— Пожалуйста, скажи, что ты хоть что-то узнал о рисках до того, как это случилось.

Страх вернулся. Мне нестерпимо захотелось усадить её к себе на колени, защитить, унять эту тревогу, но я сдержался. Одно дело — обниматься за просмотром кино, и совсем другое — этот внезапный порыв. Откуда он вообще взялся?