Моя боль подпитывала горечь и гнев. Она парализовала меня. Я не могла вынести тяжесть своего горя. Это было слишком. Я чувствовала себя пленницей личного ада, кричащей в пустоту, пока боль разливалась по венам, как медленный, постоянный капельный раствор из страданий и агонии.

Я больше не могла говорить.

Не могла подобрать слова.

Мои губы не двигались как надо.

Потеря дочери оставила мне только боль.

Жгучую, убийственную агонию сожаления.

Я любила её. Больше, чем кого-либо, даже не зная её голоса, не видя её глаз.

И её забрали у меня.

Моё тело постоянно горело.

Мышцы сковывал страх и скорбь.

Я чувствовала себя парализованной, но всё ещё ощущала боль.

Медсёстры, которые навещали меня, говорили, что станет легче.

Но вскоре я поняла, что легче становится только игнорировать их слова.

Я не хотела слышать их голоса.

Я хотела сосредоточиться только на ней.

Никто не говорит о молоке.

Мои груди болели по ребёнку, которого больше не было.

Слышать плач чужих младенцев, не моего, сводило меня с ума.

Это было так унизительно.

Моё тело не успевало за реальностью. А реальность была в том, что моя дочь мертва.

Её не было здесь, чтобы кормить, заботиться о ней.

У меня не было её.

Мои руки безвольно свисали по бокам.

Мои руки были пусты.

Я была пуста.

Я не могла смотреть на Ноа. Каждый раз, глядя на него, я видела её. Её чёрные волосы.

Я видела его разочарование. Его жалость. Видела в его глазах то, чего никогда не хотела видеть.

Раскаяние.

Он сделал неправильный выбор.

Я была недостаточно хороша.

У меня была одна задача – сохранить его дочь в безопасности. И я не справилась.

Я не была женщиной.

Я не была ничем.

Большую часть времени мне хотелось содрать с себя кожу.

Я отвергала любое проявление нежности, потому что не заслуживала его.

Возможно, горе ослепило меня. Или депрессия сделала меня эгоистичной.

Но я не видела дороги назад.

Я знала, что люблю Ноа. Но я не могла изменить того, что чувствовала.

Я не могла починить себя.

Часть меня хотела, чтобы он обнял меня и никогда не отпускал. Хотела остаться в его руках навсегда, рассыпаться на куски, зная, что он соберёт меня обратно. Что он склеит мои разбитые части.

Что он вернёт меня к жизни.

А другая часть кричала: «Не подходи! Оставь меня! Не приближайся!».

Он тоже страдал. Я видела это.

И так отчаянно хотела его утешить.

Но внутри меня не осталось ничего.

Боль, тьма, бесконечное умирание.

Я не могла есть. И не хотела.

Шторы в комнате были плотно задернуты.

Я была парализована своей депрессией.

Ноа винил меня в её смерти.

Я знала это.

Он никогда не говорил вслух, но он избегал меня.

Спал в другой комнате.

Я была совершенно одна.

Я просто свернулась в комок на постели и обнимала свой пустой живот.

Я не смела двигаться.

Боль была невыносимой.

Я просто лежала и ждала, когда смерть заберёт меня так же, как забрала мою дочь.

Мне было всё равно.

Музыка, друзья — всё потеряло смысл.

Когда-то сильное тело превратилось в иссохший, костлявый силуэт.

Хорошо.

Я не справилась.

Я не заслуживала хорошей жизни.

Я не заслуживала своего мужа и его жалости.

Я хотела исчезнуть.

ГЛАВА 17

Ноа

Когда я привёз Тиган домой из больницы, она сразу ушла в нашу спальню и закрыла за собой дверь.

С тех пор прошло несколько недель, а она так и не вышла из комнаты. Рождество прошло мимо, унося с собой её двадцать шестой день рождения. Так же, как и Новый год, и первая половина января.

Каждые пару часов я заглядывал в комнату, чтобы проверить её, но она не сдвигалась с места.

Она лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене, а её длинные золотые волосы закрывали лицо, словно занавес, отгораживая её от всего мира.

Я пробовал раз за разом вытащить её из постели.

Она не двигалась.

Каждое утро я набирал для неё ванну, но она не вставала. В конце концов, я начал мыть её сам, тщательно промывая её тело и меняя повязки на животе, пока она просто лежала, не двигаясь, не моргая, уставившись в пустоту.

Она отказывалась от еды, которую я ей приносил, а приготовленные мной смузи мне приходилось заставлять её пить.

Каждый раз, глядя на то, что осталось от моей жены, я чувствовал, как части моего сердца откалываются.

Я не мог это исправить.

Я не мог её вылечить.

Тиган не принимала смерть Эйнин как что-то, кроме своей вины. Сколько бы раз я ни пытался сказать ей, что это не так, она не слушала. Она не воспринимала правду и наказывала себя за то, что стала жертвой жестокого преступления.

Она ломалась, а я трескался по швам, наблюдая, как она разваливается.