Я держала её крошечное тело, цепляясь за него изо всех сил, отказываясь позволить седативным препаратам, текущим по моим венам, украсть у меня эти драгоценные мгновения. Если это всё время, что мне отведено быть с моей дочерью, то я хотела запомнить каждую секунду.

Я хотела сохранить её в памяти.

Она была прекрасна, как я и знала, с чёрными как смоль кудряшками, слипшимися на её крошечной голове. Её глаза были закрыты, но я знала, что бы я увидела, если бы они открылись.

Она была моей дочерью.

Моей прекрасной девочкой.

Её чёрные волосы, фарфоровая кожа, чуть синеватые губы.

Она была такой хрупкой.

Как крошечная птичка.

Я провела пальцем по её губам, молясь, чтобы моё прикосновение смогло вдохнуть в неё жизнь.

— Эйнин. — Прижав поцелуй к её крошечному лобику, я вдыхала её запах, пытаясь запомнить каждый сантиметр её кожи. — Моя маленькая Эйнин.

Горячие, яростные слёзы текли по моему лицу, обжигая кожу.

Я не справилась.

Я не уберегла её.

И теперь у меня не осталось ничего.

Я была никем.

Пустой.

Бесполезной.

Младенцы должны плакать. Так устроена природа. Ты рожаешь, берёшь на руки своего ребёнка, утешаешь его, когда он плачет, и качаешь, пока он не заснёт.

Но моя дочь никогда не заплачет.

Она никогда не будет кормиться от моей груди или сжимать мой палец в своей крошечной ладошке.

В этой комнате было слишком тихо, и эта тишина убивала меня. Рвала на части. Давала слишком много времени на размышления. А я не хотела думать. Я не хотела существовать.

Это было слишком.

Это было невыносимо больно.

И всё, о чём я могла думать, было «пожалуйста, больше никакой боли, больше никаких воспоминаний».

Казалось, моя душа умерла в тот день, когда у меня забрали дочь. Моё желание жить испарилось вместе со слезами окружающих. Со слезами всех, кроме моих.

Никто не улыбался мне.

Никто не говорил, какая она красивая.

Нет, эти улыбки и слова восхищения предназначались для женщин с живыми детьми.

Я хотела быть с ней, где бы она ни была, даже если это было нигде.

Я хотела держать её тело в своих руках до конца жизни, защищать её, оберегать, укрывать от тьмы. Молиться за неё.

Я задумалась, если я перестану дышать, смилуется ли Господь и остановит ли моё сердце?

Боль поглотила меня.

Слёзы, которым не было конца, текли из меня, словно прорвавшаяся плотина.

Это было слишком.

Моё сердце закрывалось.

Мой разум.

Я была сломлена.

Я не смогла уберечь его ребёнка.

Что я за женщина?

Боялась ли она? Узнала ли меня хоть немного?

Я не могла вынести этого.

Я никогда не испытывала такую боль.

Такую горькую, невыносимую, опустошающую.

Это было нестерпимо, и я не хотела быть её частью.

Кровь, боль, смерть, пустота.

Она была моей дочерью, и я позволила ей умереть.

Пусть мне позволят уйти с ней…

Дверь открылась, нарушая жуткую тишину, и я нехотя оторвала взгляд от своей малышки и посмотрела вверх.

В дверном проёме стоял Ноа, и в этот момент я была уверена, я никогда не видела мужчину более сломленного, чем он.

— Торн… — Его голос дрожал от эмоций. Он выглядел невероятно измождённым и побитым, будто жизнь окончательно взяла над ним верх. Всё его лицо было покрыто синяками, рука перевязана, после драки, вспомнила я.

Казалось, с тех пор прошла целая вечность…

— Прости, — прохрипела я. — Я не хотела…

— Чёрт, малышка, — всхлипнул он, бросаясь ко мне. — Это не твоя вина. — Он схватил моё лицо ладонями. — Я люблю тебя, — он плакал. — Мне так жаль, Торн. Так, блять, жаль, малышка.

Я никогда не видела, чтобы Ноа плакал.

Но он плакал сейчас.

— Я не уберегла её, — всхлипнула я. — Я обещала тебе, что защищу её.

— Это не твоя вина. — Он прижался лбом к моему, всё его тело дрожало. — Ты не сделала ничего плохого.

— Пожалуйста, верни её, — прошептала я.

Ноа посмотрел на меня в ужасе.

Я знала, что прошу невозможного, но я была в отчаянии.

— Ты здесь, — добавила я, уже почти бредя. — Пожалуйста. — Я вцепилась в его куртку свободной рукой. — Сделай так, чтобы она вернулась.

Слёзы катились по моим щекам, когда я в последний раз передала нашу безжизненную дочь в руки её отца.

— Я обещаю, я никогда больше ни о чём не попрошу, — умоляла я. — Только пусть она останется со мной.

— Я не могу… — голос Ноа оборвался, я услышала, как он судорожно вдохнул. — Пожалуйста, хватит, Торн, — умолял он, крепко прижимая дочь к себе, разрываясь между тем смотреть на неё или на меня. — Я не знаю, что делать. — Его голос был сломан. — Я не могу исправить это.

***

Ноа

Тиган умоляла меня вернуть нашу дочь, и я не мог ей этого дать.

Мне нечего было сказать.

Я не мог это исправить.