Картер отцепляет мои пальцы от лацканов своего пиджака. Я и не заметила, как в них вцепилась. Нику ни к чему сообщать о моем состоянии в первые полтора года. Это последний человек во всех существующих мирах, на кого я бы решилась навестить свой груз за то, что меня не стали ждать. Время упущено для нас обоих. Единственная причина, которую я никогда не смогу понять, отирается сейчас возле него. Кто угодно, но не она. Валенсия – живое подтверждение того, что наши с Домиником отношения не прошли бы испытаний временем, даже если бы со мной все было в порядке.

Стоило мне «умереть», как Рэйвен снова переметнулся к бывшей, на которую, по его словам, он «не смотрел». Каков срок годности у его слов? Несколько месяцев?

— Чего ты боишься прямо сейчас? — Диас с беспокойством обхватывает мое лицо шершавыми ладонями, загрубевшими от частой езды без перчаток. — Ответь, не думая.

— Боюсь за Мануэля, — бормочу чуть слышно и мысленно прошу прощения сразу у двух близких мне людей.

У Мануэля – за то, что он был не первой моей мыслью на вопросе Картера, а одной из.

И у Картера – за ложь.

Находиться рядом с Домиником, обмениваться с ним общим воздухом, говорить друг с другом, – ощущается как приближение к высокому обрыву. Внезапно я начала бояться падения с высоты. Таким был бы мой правдивый ответ, но Картер о нем не узнает. Доминик исчезнет из моей жизни, и вместе с ним пропадет пропасть перед ногами, прямо как после пробуждения ото сна.

— Я рядом. Ничего не бойся. Можешь вообще с ним не разговаривать. Это сделаю я, — вкрадчивое обещание Карта ничуть не успокаивает волнение, охватившее живот, и на пару секунд я прикрываю глаза, чтобы вновь нарастить железную броню.

Прохладные мужские губы напористо прижимаются к моим. Щетина вокруг них слегка царапает кожу, и в первые мгновения чувствую себя так, словно забыла технику поцелуя. Неожиданно робко для себя отвечаю на порыв Картера, понимая, что отказ был бы истолкован неверно. Мы вместе, и это не изменится.

Наш интимный контакт не длится долго. Карт отстраняется первым, берет за руку, и, больше не глядя в мои глаза, твердой походкой устремляется к ожидающей нас парочке.

Доминик стоит, по-прежнему прислонившись к спорткару, только со скрещенными на груди руками. Упрашиваю себя не дрейфить. Никакого взгляда в пол, никаких бегающих глаз, — ни единая мышца на лице не должна выдать моей нервозности.

Ожесточенной мимикой Рэйвена можно высекать искры из камней, и я даже рада исходящей от него жесткости. Это моментально мобилизует и меня, вынуждая вспомнить о том, что моей вины в нашем расставании нет (если вдруг ему придет в голову обвинять в этом). С другой стороны, почему я опасаюсь этих обвинений? При Валенсии и Картере он не станет выяснять такие вещи. Наверняка судьба украденных мотоциклов его волнует больше моего «воскрешения».

Да, мы были влюблены друг в друга, и я не сомневаюсь, что Доминик сильно переживал некоторое время, поэтому так отреагировал, увидев меня сегодня живой. Иначе и быть не могло: он хороший человек с огромным сердцем.

С сердцем, никогда не принадлежавшим мне по-настоящему.

А теперь нам необходимо решить насущные проблемы и мирно разойтись. Боже мой, о чем я? Мы украли у его фирмы ценный товар, которого у нас больше нет. О каком мирном решении речь?

Валенсия мнется, потирая плечи ладонями, и избегает пересечения наших взглядов. Не могу не отметить, как она хороша. Новый более светлый цвет волос, те же кукольные невинные глаза, та же модельная стройность, подчеркнутая узкими брюками со стрелками и шифоновым розовым топом без рукавов.

Мы останавливаемся напротив и молча дожидаемся, пока капитан Мюллер скроется в пункте охраны для согласования выезда фургона с мотоциклом. Полицейские, должно быть, в ауте от нашей веселой компании.

— Я слушаю, — начинает Доминик по-испански таким тоном, будто мы два провинившихся сосунка.

Картер стискивает мои пальцы сильнее то ли в знак поддержки, то ли от избытка собственных эмоций, и отвечает:

— Сейчас не самый подходящий момент для выяснений.

— Правда? А когда подходящий? — губы Ника пренебрежительно кривятся, и его свирепый взгляд переключается на мой: — У тебя было три с половиной года, чтобы хотя бы намекнуть о том, что ты жива. И что ты сделала вместо этого? Превратилась в воровку? С ним?

Его последние слова призваны зацепить, но этого не происходит. Я не стыжусь того, чем занимаюсь. Возможно, с моральной точки зрения, это плохо, но и я теперь не образцовая личность.

— Она не могла связаться с тобой, — оправдывает меня Картер. — И у нас мало времени. Сколько ты хочешь за эти мотоциклы? Назови цену, я заплачу.