Я не обольщался: у всякой такой золотой жилы есть и оборотная сторона. Рельсовая нитка — мишень жирная и неподвижная. Значит, дорогу мало проложить, её придётся стеречь по всей длине и стеречь крепко, а иные ветки, может статься, и держать в тайне. И само строительство — не подарок. Полотно ляжет хоть и внутри моего княжества, но через чужие угодья, а это драка с собственной знатью: всякий обедневший голопузый боярин, который ещё вчера ел несолёную репу на обед и ужин, вцепится в свои земли, как клещ. Ещё бы, такая возможность заработать, содрав с князя компенсацию. Да и армия землекопов, сбитая в артели, — палка о двух концах. Обойдись с ними дурно, недоплати, и те же тысячи рук, что клали рельсы, завтра перекроют их и сядут поперёк пути.

Я разогнул спину над чертежом. Фишер вцепился в край верстака и следил за моим лицом так, как глядят на врача, который вот-вот назовёт окончательный диагноз.

Карандаш я забрал у него из пальцев. Двигатель был хорош: обычный, внутреннего сгорания, без выкрутасов, ровно такой, какой и нужен для дела, но можно было улучшить и его… Я провёл к нему рунный контур, узел за узлом. Ровно то, как я улучшал генератор в сердце нашего Бастиона. Трувор обожал такие сцепления, тонкие, как паутина, и крепкие, как плетение кольчуги. Под моей рукой они легла на бумагу сами собой.

— Гляди, — грифель не отрывался от листа, — контур замкнутый, вот тут и тут. Даст около трети к отдаче и срежет расход. Руны я нарочно посадил на вторые роли: тягу несёт сам двигатель, на горючем, а обвязка с Эссенцией только помогает. Ты помогал калибровать Бастионный генератор, где всё держится на рунном питании, а без него мертво. Тут у меня наоборот.

Я постучал карандашом по контуру.

— Повредят тебе руны в бою, растрясёт кристалл на стыках шпал, и двигатель не сдохнет. Поползёт дальше простым тепловозом, на одной солярке. Сдаёт помалу, а не валится замертво.

Манфред смотрел на правку и молчал. Глаза за толстыми стёклами заметались: на меня, на лист, снова на меня, будто он не доверял собственным зрачкам. И пальцы его задрожали, впервые за весь разговор не от страха.

— Тепловоз, значит… — повторил я, пробуя на язык чужое слово. — Назови хоть самоваром на колёсах. Лишь бы вёз.

Фишер не понял, шучу я или нет, и на всякий случай не улыбнулся.

— Тащи всё, что есть, — карандаш вернулся в его ладонь. — Расчёты, выкладки, чертежи. Будем думать, как это всё строить…

***

Третьи сутки кабинет Синеуса напоминал склад трофеев, в котором никто не удосужился навести порядок. Барон Пожарский работал урывками, валясь спать на узкую койку в углу на час-другой, когда буквы начинали расплываться, и снова поднимался к столу. Стол был завален бумагой: патрульные сводки в шести разных форматах, рапорты егерей, обрывочные показания местных охотников, записанные на чём попало, его собственные заметки, набросанные за две недели объезда полков. Каждый клочок по отдельности не значил ничего. Никто и никогда не пробовал сложить их вместе. И по самой почтенной из причин: каждый полк свято верил, что общую картину держит в уме сосед.

Синеус делал именно это. Из груды разрозненных кусков он собирал то, чего прежде не существовало ни в одной из земель центральной части Содружества: единую карту угроз сразу по всем семи… восьми, чёрт возьми, княжествам, что собрались теперь под одной рукой.

«Брат, да ты прекратишь подкидывать мне работу?!» — мелькнула у него мысль, и Пожарский усмехнулся в пустом кабинете. Хродрик глотал княжество за княжеством, и каждое новое ложилось на этот самый стол лишней сотней километров границы, которую надо стеречь. У старшего брата всегда был талант осчастливить родню так, что потом не разогнёшься.

На карту ложились гнёзда, нанесённые на общую сетку, предполагаемые порталы, хотя это было больше чутьём, чем реальной информацией, миграционные маршруты тварей, прочерченные по датам нападений, и отдельно, красным, «тихие зоны» — участки, где подозрительно давно ничего не происходило.

Подобные территории были самым скверным из всего. Неопытный штабист принял бы их за добрый знак: нет нападений, значит, всё спокойно, можно перебросить людей в горячее место. Синеус знал цену такому спокойствию. Пустота в этих делах редко означала отсутствие. Куда чаще она означала, что враг не лезет в драку, потому что копит силу для рывка, и копит её тихо. То гнездо на стыке Костромы и Ярославля, что он выжег своей волей, довольно долго не было занесено ни на одну карту. Его попросту не существовало в отчётности, пока какой-то глазастый егерь не засёк тварей.

Пожарский откинулся на спинку стула, выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. В это время он читал эту карту так, как не прочёл бы ни один кабинетный аналитик с дипломом и тремя помощниками, и всё благодаря знанию, которое брат Хродрика предпочёл бы не иметь. Логику Того-кто-за-Гранью он знал изнутри, как не научит ни один трактат, будучи на время сросшимся с чужой волей. Такое выжигается в душе намертво и не вытравливается уже ничем. Правду эту он держал при себе. Чужим, если спросят, хватит и версии попроще.

Закономерности проступали сами. Два гнезда на северо-западе сдвигались синхронно, шаг в шаг, неделя за неделей. Случайностью это быть не могло. Так ведут себя не две отдельные стаи, а две руки одного тела, и тело это сидело где-то посередине, в одной точке, скорее всего под управлением Жнеца. Тихая зона на северо-востоке Ярославля наливалась той самой обманчивой пустотой, какую он видел перед рывками орды в прошлой жизни. Не отсутствие тварей — концентрация.