В итоге отмечали они праздник вдвоем. Алиса кухню украсила, накрыла стол, купила подарок (красивую трость), гранатового вина каждому по стопочке налила. Поздравила, в общем, от души.

– Спасибо тебе, Лисенок! – Дед благодарно поцеловал ее в щеку. – Не только за этот банкет и не столько… За счастье, которое ты подарила мне перед смертью.

– Дед, ты опять? Тебе восемьдесят девять, но ты в порядке. Мы перехитрили духов.

– Я родился около полуночи, – улыбнулся он. – Формально мне еще восемьдесят восемь. Но ты права, не будем о грустном. – Он встал, опершись на новую трость. – Пойдем в комнату, я покажу тебе свой тайник.

– У тебя и такой есть?

– Он у всех стариков имеется. Только остальные в нем деньги прячут, ценности, завещания, а я дорогие моему сердцу вещицы.

Дед провел ее в свою комнату, именно ее дали ему как специалисту. Вернувшись в Москву из Ташкента, он устроился на железную дорогу экспедитором. До шестидесяти лет по командировкам мотался, весь Союз объездил, а когда тяжело стало прежний ритм переносить, перевелся в депо. Оттуда его уже, как говорил сам Дмитрий Валентинович, пинками выгоняли. Не хотел он на пенсии дома сидеть, вот и трудился до семидесяти двух.

– Потом уже неофициально работал, – добавлял он. – На стоянке грузовых машин сторожем. И не скучно, и денежка капает. Главное же, всегда можно в путешествие отправиться. Дальнобои со мной дружили и брали с собой, если просился.

– А вот и тайник, – проговорил дед, достав из ящика жестяную коробку из-под чая. С ручкой и замочком. Старики обычно такую красоту не выбрасывают, когда пакетики заканчиваются, а превращают в шкатулки. – В нем все ценное лично для меня. Специально в непромокаемый контейнер положил, чтоб не пострадало содержимое. А то соседи сверху залить могут, у них уже батареи отопления лопались.

Говоря это, дед доставал из ящичка предметы. Первой на свет показалась тюбетейка.

– Отец в ней ходил, когда мы в Ташкенте жили, – пояснил Дмитрий Валентинович. – Считал ее счастливой. Снял перед тем, как застрелиться.

– Он покончил с собой? – поразилась Алиса. – Бабушка этого не рассказывала.

– Она не знала. Мы с мамой ото всех скрывали этот факт.

– Он это сделал по возвращении в Москву?

– Сюда его уже в цинковом гробу привезли. В Ташкенте застрелился. На него кто-то на заводе доносы строчил, и на отца завели дело, как на антисоветчика, но собирались обвинить в шпионаже. За такое если не расстреливали, то отправляли в лагеря на пожизненное. Чтобы избавить меня от клейма «сын врага народа», папа покончил с собой.

– Мне очень жаль…

– И мне. Потому что застрелился он в сорок девятом, а в 1953-м умер Сталин, и репрессированных начали реабилитировать. – Дед достал из коробки косынку. Линялую, но чистую. – Это память о маме. Она, когда овдовела, начала повязывать голову платками. А до этого шляпки носила. В Ташкенте летом жарища неимоверная, и мама голову прикрывала. Сначала панамками, но, когда мужа повысили до главного конструктора, перешла на более изысканные уборы. Шляпки не очень ей шли, косынки больше. Она у меня из деревенских была.

– Прабабушка рано умерла, да?

– В сорок четыре. Я тогда только из армии пришел, не успел с ней толком наговориться, как скончалась она.

– Болела?

– Кашляла. Думала, бронхит, лечилась горчичниками да медом. Оказалось, воспаление легких. Когда в больницу доставили, поздно было. – Он разгладил морщинистой рукой косынку и оставил ее, чтобы взять стопку газетных вырезок, перевязанных бечевкой. – Дядька Мустафа, самый большой мой узбекский друг, если не сказать старший брат, собирал статьи обо мне в ташкентской прессе. Я передовиком был, и он очень мной гордился. Когда я уезжал, сунул мне подборку, велел хранить.

– А кто это? – спросила Алиса, увидев последний предмет в тайнике: черно-белую фотографию смеющейся девушки.

– Фатима, моя первая любовь, – с нежностью проговорил он.

– Можно? – Когда дед кивнул, она взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. – Какая очаровательная барышня. Сколько ей тут?

– Тринадцать.

На этот возраст Фатима и выглядела. Тоненькая, остроносая, с ямочками на щеках, она не позировала, а искренне смеялась в камеру. Ее черные волосы были заплетены в косички, голову украшала тюбетейка, а уши – длинные сережки.

– Это отец ее сфотографировал, когда мы только переехали в Ташкент. Увидел девочку озорную, она носилась по улочке за кошкой, желая привязать к ее хвосту бант, остановил и сказал: «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять!» Она русского не знала тогда, но все равно засмеялась. Тогда-то я в нее и влюбился.

– Сколько же тебе было?

– Пять.

– Ранний ты какой, дедуля.

– Любви все возрасты покорны. Забыла?

– И выбрал в дамы своего сердца взрослую барышню. Она уже на выданье была, наверное? В Средней Азии рано детей женили, не так ли?