Вскоре казаки уже таскали пятипудовые мехи с казенного коча на два других. На берегу голый по пояс Васята Рыжий валил с промышленниками деревья. Мостили покати под судно, готовили ваги и подпорки. Разожгли костры, на которых грелись горшки с варом – сосновой смолой. Невысокий и ловкий, из бугров и узлов мышц состоящий Василий успевал и на берегу, а то возникал на казенном коче и, тряся рыжей бородой, что-то требовал от воеводского приказчика. Но тот ни в чем не участвовал и на уставщика внимания не обращал, стоял у борта и считал выносимые грузы – зарубки делал на деревяшке.

Кончили с перевалкой, вынесли на берег канат, обвязали сосну потолще, навесили судовые блоки и воротом казенного коча стали вытягивать судно на берег. Несколько мужиков залезли в воду, еще недавно бывшую льдом, и, посмеиваясь друг над другом, подводили бревна-катки под днище коча. Казаки с двух сторон помогали вагами.

Нос коча полез на сушу, сначала как будто и охотно, но потом все туже и туже, мужики примолкли, только рьяное сопенье да опасный скрежет вóрота и блоков слышались.

– Стой! – закричал Васята, когда судно наполовину вышло из воды. – Будя! Подпирай!

Он шел вдоль борта, рукой и конопаткой пробовал щели между набоями – бортовыми досками. Остановился в раздумье.

– Что, Вася? – подошел Свешников.

– Дурная работа, Алексей! Как они и доплыли-то?!

– Это понятно, до завтра надо поспеть.

– Ну-ну, с Божьей помощью, ночь светлая… Давай, ребята, пятеро здесь, пятеро с другой стороны, да так же изнутри. Старую конопать пробивай втугую, потом свою паклю гони, да смолы не жалейте. Где щели большие, варовую веревку клади… Чего вас учить, дело немудреное… Конопатить до этой доски, выше не надо.

– Однако два-то ведра мало будет за такую колготу… – Седой, морщинистый передовщик ватаги задумчиво чесал затылок. – Добавить надо, Лексей Свешников! Тверезыми к утру никак не управимся!

– Как работать будете… Ты меня знаешь, Кирьян, – улыбался Свешников.

– Ну и слава богу! Давай, ребята, покрестясь! Сидор, Яков, Левка, ступайте с Рыжим внутрь, Аксёнка, тоже иди, там тёмно, у вас глаза помоложе.

Василий повел людей внутрь коча.

Вскоре застучали киянки и зазвучали шутки – про помощников-комаров, про горячее вино да какую закусь купец выставит.

– Наработали работнички, хрен в щель влезет, – ухмылялся седобородый дядька с трубочкой в зубах. Он лежал на спине и конопатил нижние набои.

– Побереги, Яков, хрен-то, конопаткой скорее выйдет!

– Я пять лет крестьянствовал на Илимском волоке… – размышлял неторопливо высокий сутулый мужик. – Ты и свою, и государеву пашню обработай, а еще разные изделия делай, отказаться не смей! Дрова вози, веники для бань вяжи, лыко дери, сено государево ставь, амбары руби… А больше всего не любил, когда суда эти плотничать брали. И своих забот по горло… А тут – коч али дощаник, его быстро не сладишь!

– Так за суда деньги полагались! – кряхтел внизу седобородый. – За сено да за дрова – нет, а на плотбище когда слали, платили.

– Что за деньги? За весь коч последний раз сорока рублей не вышло! Ты на них крестьян найми, чтоб лес возили, вару, конопати купи, да три рубля плотнику-уставщику… И рубля никогда не случалось на брата. Корячишься с утра до вечера целый месяц! К купцу наймешься, за то же в три раза больше возьмешь!

– Купец с тебя три шкуры и спустит! – раздался громкий молодой голос с другого борта.

– Зато и дело сделаешь, сам рад! – пропихивая конопляную паклю, продолжал рассуждать длинный. – Казенные-то суда, как этот вот, тоже из сырого лесу тесали, и конопатили как бог на душу положит, нам на нем не плыть! Уставщик полтину сунет дьяку-приемщику, оно и готово.

– Когда судно на торговую руку ладишь, оно и десять лет проходит, а на государевом один раз с грехом пополам товар сплавят до Мангазеи и на доски разбирают. Мы их каждый год десятками ладили.

– Где же ты такое работал?

– Дак на Оби. Уставщиков-поморов, чтоб добрый коч построить, немного было. В основном дощаники ладили – там большой сноровки не надо.

– Вар кипит, ребята, подходи, кому?! – зашумел от костра старый передовщик.

Людей хватало, и работали не все, вдоль берега в призрачном мареве белой ночи горели костры. У одного из них разговаривали торговый человек Свешников и Данила.

– Государь для сбора ясака острожки ставит, а вокруг тех острожков обычная жизнь налаживается: люди с Руси приходят, где-то уже и пахать начали… Где хлеб не растет, там скот держат, рыбу ловят. Да и без острожков, сами на заимки садятся, с местными иноземцами запросто обживаются. Я, пока сюда плыл, много с людьми разговаривал… В ленских верховьях хлеб добрый родится, там православных уже больше, чем иноземцев, – неторопливо думал вслух московский гость. – Пятнадцать лет назад здесь про людей с Руси и не слыхивали, а теперь впятеро больше товару бери, и его не хватит!

– Кабы не соболь, кто бы сюда пошел? – возразил пятидесятник.

– Будто бы и так. – Свешников отстранился от дыма и прищурил умные глаза на Данилу. – Пришли за соболем, а многие и осели, иноземок крестят и женятся. Я раньше думал, Руси не надо столько земли, ее и до Уральского Камня полно пустой лежит, а тут сам увидел – люди своим желаньем, безо всякой войны государеву землю приращивают!