Вечером Данила с Иваном отправились в острожек. Он был совсем небольшой, промышленники, вернувшиеся с промыслов, ставили свои балаганы и чумы за стенами у въездных ворот. Внутри же было тесно, два десятка изб жались друг к другу, амбары под припасы да тюрьма с решетками и сторожем. Были и две лавки, купец Свешников стоял возле одной из них и наблюдал, как его люди торгуют привезенными тканями, посудой, оружием и еще много чем. Хлеб и соль продавали на берегу возле его коча.

Втроем со Свешниковым пошли к приказному Жиганского острожка пятидесятнику Архипу Ворыпаеву. Хромой ярыжка нес за купцом бочонок с дорогим фряжским вином.

Изба приказного строилась еще при основании острога и была небольшой, но топилась по-белому. Иконостас в углу сверкал начищенными окладами. Всю горницу занимал накрытый закусками стол, за ним сидели таможенные, кто-то из казачьих начальников и торговых людей, рядом с хозяином – десятник Евсей Кокора.

Кокора, так же как и Данила Колмогор, был помором, мореходом не в первом поколении. Среднего роста, светловолосый и не очень разговорчивый, он был уважаем как открыватель дальних берегов Студеного моря, а значит, и новых собольих рек. Евсей считался не только умелым, но и, что важнее, удачливым, и торговые люди заносили Урасову щедрые посулы, чтобы их судами руководил именно он. Сейчас Евсей собирался морем на восток с большим отрядом промышленных людей. Два новых коча, что видел Данила у берега, ждали скорого отплытия.

Приказной пятидесятник Архип Ворыпаев управлял Жиганским второй год, богатства, что шли через его острог, исчислялись десятками тысяч соболей. Кафтан и поддева на нем были из дорогих английских и бухарских тканей, а выпивали и ели из тяжелых серебряных кубков и такой же посуды. Подсвечники с восковыми свечами, щедро освещавшие застолье, были хорошей европейской работы. Его жена, как и он сам, была из Великого Устюга, но бо́льшую часть жизни провела среди иноземцев, и стол был накрыт скорее на тунгусскую руку – отварное оленье мясо, строганина из мороженой нельмы с ледяного погреба. Хлеб же и пироги настряпаны добрые, только что из печи.

Разговаривали про долгую зиму, мирных и немирных тунгусов, юкагиров и даже оседлых якутов, что сходили с привычных мест, не желая быть под высокой царской рукой. Архип вспоминал, кто зимовал, а кто проезжал, – Жиганский стоял на летних и зимних путях к Студеному морю. На дальние промыслы каждый год уходили сотни и сотни людей.

С приезда торговых, промышленных и гулящих людей бралась явчая пошлина, за проезд через острог – проезжая. За выдачу самой проезжей грамоты брали еще и печатную пошлину. Избная бралась за постой на гостином дворе, амбарная – за хранение в казенных амбарах и торговлю в лавках. Владельцы судов платили посаженную налогу, саней – полозовую, а с верховых лошадей – вьючную.

Брались налоги и за взвешивание на казенных весах весчих товаров, и за измерение хлебных запасов казенной мерой. Продажа без этих обязательных измерений запрещалась.

Покупатели лошадей и коров платили пошерстную и роговую пошлины.

Продавать пленных иноземцев – ясырей и ясырок – было запрещено специальным указом еще со времен царя Бориса Годунова, но такое случалось, и нередко, и не считалось чем-то предосудительным. Была и пошлина с таких продаж, она называлась «записная головщина».

Самые же большие налоги собирались в Жиганском, когда добытчики шли в обратную сторону, – каждый десятый добытый соболь забирался таможней Архипа Ворыпаева. Если же промысловик продавал этих соболей, то должен был отдать еще одного.

Архип, кроме подношений, богател еще и тем, что держал большой табун якутских лошадей, которых отдавал внаем, под кабальную запись или продавал промышленным и казакам, что уходили на Оленек, Яну и Индигирку конным путем. В Якутском добрый конь стоил десять-пятнадцать рублей, здесь – в два и в три раза дороже. Алексей Свешников только что купил у Ворыпаева две дюжины лошадей, и часть его промысловиков собирались через каменные хребты на реку Оленек. Свешникову же предстоял длинный кружной путь на судне – вниз по Лене, потом морем до устья Оленька, а там подниматься по Оленьку до промысловых угодий.

– Сколько же твоим промышленникам ходу? – жуя пирог, любопытствовал Иван Лыков. – Хребты, говорят, там немалые.

– Недели полторы, мужики прошлую зиму там промышляли, дорогу знают, – отвечал Свешников. – Избушки поправят, кулемки поновят, дров наготовят, а к концу июля, даст бог, и мы со всем грузом подойдем. Евсей говорит, от ленских устьев до устьев Оленька совсем недалеко… – Свешников с вопросом в глазах повернулся к Кокоре.

– Верст шестьдесят-семьдесят, льда не будет, за день добежите, – спокойно подтвердил десятник.

– Мне до осени в Якутский надо вернуться…

– Вернешься. По крайности, через горы уйдешь, кони погоды не боятся.

– А отсюда до Якутского сколько зимнего ходу?

– Недели три или месяц, если день короткий… – ответил за Кокору Архип Ворыпаев. – Как иноземцы еще, раньше такого не было, а теперь, прямо как на Руси, шайки явились. Стерегут на дорогах.