Мои идеально нарезанные феттучини готовы к отправке в кастрюлю, как только придут гости, а я работаю над шоколадным десертом, который, я уверена, может вызвать сахарную кому. Я накрыла стол во внутреннем дворике на вечер, я люблю есть там на свежем воздухе, это просто идеально с видом на виноградники, уходящие на многие мили. Сумрачное вечернее небо над долиной так красиво, что я могла бы теряться в нем каждый день. Я влюблена в долину Франсшук и думаю, что останусь здесь навсегда. Возможно, Роуэн со временем не согласится, но пока я дома и собираюсь наслаждаться каждой минутой пребывания здесь. Я уже собираюсь нарезать тарелку антипасто для сегодняшнего итальянского пира, когда вижу в окно кухни, как машина Роуэна въезжает на подъездную дорожку, а следом за ней — рев несносного «Мерседеса» Каллума. Мужчины дома, и я уверена, что Роб и Амия не заставят себя ждать, так что достаю наушники и приступаю к ужину. У меня сегодня исключительно хороший день, и я очень хочу показать Робину, как много значит моя татуировка, а лучший способ, который я знаю, — это вкусная еда, приготовленная от всего сердца.

Ребята вваливаются через кабинет Роуэна. Я никогда туда не захожу; просто не хочу туда заходить — это место, где он работает, это его пространство, я вторглась в его дом, но офис кажется каким-то священным. Сама мысль об этом немного пугает меня, но в то же время напоминает о моем отце и его кабинете, поэтому я держусь подальше. Они оба вторгаются в мою кухню, пытаясь ковыряться в еде, и мне приходится несколько раз отмахиваться от их рук, прежде чем Кэл целует меня в щеку и приветствует дружеским объятием. Я все еще напрягаюсь от его прикосновений. Знаю, он пытается отвлечь меня, чтобы Роуэн мог украсть кусок хлеба. Может, они и взрослые, но вместе похожи на мальчишек-подростков.

— Прекратите, вы двое, у нас сегодня гости, — говорю им двоим, пытаясь отпихнуть. Они добираются только до другого конца острова, но, по крайней мере, до еды им пока не добраться. Роуэн наливает им по скотчу и наполняет мой бокал вином, пока они наблюдают за тем, как я готовлю. Глаза Каллума изучают мои разноцветные руки, когда он прерывает мою готовку.

— Итак, наконец-то все готово, мы когда-нибудь увидим еще что-то, а не только эти руки? — Каллум говорит сквозь шум моей стряпни, ему так хочется увидеть остальные части рисунка.

Розы, покрывающие мои плечи и верхнюю часть руки, переплетаются с черной филигранью, которая соединяет их со всеми остальными аспектами татуировки. На груди у меня сердце, почти как у Роуэна, но оно пустое. Единственное место, где еще видны мои шрамы, как бы символизирует, по словам Робин, шрамы, которые находятся внутри, как окно в мою боль. На позвоночнике и части спины потрясающие колибри, окруженные самыми яркими цветами, а по бокам, соединяясь спереди и сзади, вьется такая же черная нить. На животе сотни маленьких детализированных бабочек ярких цветов поверх черной филиграни. Филигрань спускается по бедрам и прерывается лишь несколькими маленькими ласточками, выполненными в черно-сером цвете. Я влюблена в него и каждый день вижу какие-то новые детали. Но я еще не готова к тому, чтобы кто-то еще увидел это. Амия видела кое-что из этого, потому что она сидела и болтала со мной, пока Робин работал. Никто из них никогда не спрашивал, где и как я получила свои шрамы, и не думаю, что Роуэн им рассказывал. Я просто качаю головой на просьбу Каллума и показываю ему палец для убедительности.

— Пока нет, Кэл, я еще не готова. — Он не спорит, просто продолжает, как будто его это не беспокоит, но я-то знаю, что беспокоит. Может, он и мой кузен, но он все равно мужчина, и обнажать перед ним свою плоть мне более чем неудобно. Поскольку моя кожа покрыта искусством, я никогда не чувствую себя полностью обнаженной, словно у меня есть дополнительный слой собственной защиты, но я не собираюсь обнажатся перед кузеном. Это как-то странно. 

Мои мысли прерывает звонок в ворота: Робин и Амия пришли. Роуэн идет открывать ворота, а я наношу последние штрихи на ужин, чтобы поприветствовать их, когда они войдут.