Прошло шесть месяцев с тех пор, как я умерла, шесть месяцев, как наконец-то живу каждый день так, словно он — последний. Вчера был завершающий день, когда я сидела для того, чтобы Робин закончил покрывать мои шрамы своими прекрасными чернилами. В конце концов он назвал меня своим проектом по раскрашиванию. Я не совсем понимаю, что буду делать со всем своим дополнительным временем теперь, когда он закончил, я также не уверена, что он закончил навсегда. Я обожаю произведения искусства, которые он вплел в мою кожу, и я уверена, что даже если мои шрамы исчезнут, я захочу еще. Боль от игл на моей коже была терапией в течение этих месяцев, стирающей боль, которую причинил Ренцо, и заменяющей ее болью, которая принадлежит мне. Это моя боль, и она принадлежит только мне. Его жена Амия стала моим другом, настоящим, с которым я могу быть обычной девушкой. Мы пьем вино, ходим по магазинам и смеемся вместе так часто, как только можем. Она научила меня принимать свое новое раскрашенное тело и демонстрировать его. У нее дикий стиль рокабилли, который я обожаю, но не могу воплотить в жизнь, поэтому она помогла мне создать свою собственную, более спокойную версию этого стиля, и мне это нравится. Она пытается убедить меня сделать несколько пирсингов, которых у нее больше, чем мне хотелось бы знать, но я не уверена, что мне нравится идея пирсинга. Я не говорю «нет», просто, возможно, не сейчас.

За последние полгода я поняла, что если раньше дышала, это еще не значит, что была жива. Моя жизнь в качестве жены была вовсе не жизнью, а смертью. Я умирала понемногу каждый день в течение восьми лет и теперь планирую наверстывать упущенное каждую секунду. Мы с Роуэном, кажется, неплохо сосуществуем. Я уволила его горничную через день и стала сама управлять домом — она наводила страха, а мне нравится, когда я провожу время дома и не беспокоюсь о том, что кто-то вторгнется в мое пространство. Я готовлю каждый день, и сейчас это моя страсть, даже большая, чем в тот день, когда я бросила кулинарную школу. Мы часто приглашаем Каллума на ужин, так как кажется, что мой кузен либо недоедает, либо влюблен в мою еду. Мы с ним сблизились, и мне приятно, что у нас есть семья, даже если он преступник, но при этом заботится обо мне так, как может заботиться только семья. Хотя я не доверяю ему, что-то в его глазах заставляет поверить, что есть нечто большее, чем то, что мы видим, и я боюсь этого. Хотелось бы, чтобы он подстриг волосы, они действительно ужасны. И Кэл, и Роуэн часто донимают меня просьбами показать им побольше моих татуировок, но я просто не могу. Я еще не готова поделиться ею со всем миром. Пару недель назад я узнала, что Каллум видел фотографии моих шрамов. Я была потрясена и отменила наши встречи. Роуэн не знал, как объяснить ему, почему я не выхожу на связь, и Каллум был обеспокоен. Он спросил меня, не хочу ли я встретиться с его психотерапевтом. Не знаю, что рассмешило меня больше: мысль о том, что он разговаривает с психотерапевтом, или то, что он считает, что мне это нужно. Он сказал, что у меня стокгольмский синдром, что на самом деле никто не захочет жить с Роуэном. Мои демоны останутся там, где им и место, заживо погребенные в моей душе.

Моя маленькая псевдосемья — Роуэн и Каллум — помогла мне почувствовать, что я настоящая. У меня уже несколько месяцев не было панических атак, и я, кажется, преодолеваю свой иррациональный страх перед людьми и чувствами. Однако некоторые другие страхи мы просто не можем преодолеть. Я все еще боюсь физического контакта, близости и секса, больше всего секса. Я даже не могу смотреть на секс в фильме по телевизору без желания умереть. Я также поняла, что у меня глубоко запрятанный страх перед детьми. Я чуть не упала в обморок, стоя в очереди в местном гастрономе за мамой с плачущим ребёнком. Я бросила свои покупки и ушла. Эта рана слишком глубокая, и поскольку это единственная боль, которой я ни с кем не делилась, мне придется справляться с ней в одиночку. Увидев ребенка, я вспомнила тех, кого потеряла. Нет, не так, их у меня украли. Жестоко убили, и я до сих пор чувствую боль от их смерти в глубине сердца. Мои детские мечты о муже и детях были разрушены, и я не думаю, что когда-нибудь захочу их снова. Образ испорчен жестокой реальностью. Честно говоря, сомневаюсь, существует ли вообще любовь. Думаю, что, возможно, это всего лишь картинка, а вблизи она так же уродлива, как и все остальное в нашей жизни. Теперь я смотрю на вещи новыми глазами, в основном вижу, что существует целый мир зла, и никому до этого нет дела. Я и сама начинаю понимать это и задаваться вопросом, есть ли кто-то по-настоящему добрый. Я знаю, что мысли, которые каждый день проносятся в моей голове, делают меня все более чудовищем и все менее человечной.