Мы с грязным человеком выходим из лодки, я благодарю его рукопожатием, плачу ему наличными и оставляю там. Я иду обратно по грязному причалу, высматривая крыс и задыхаясь от запаха мертвой рыбы, загрязняющего мои легкие с каждым вдохом. Как только оказываюсь в машине, я набираю номер Каллума по своему блутюз-модему. Я в ярости! Сколько людей там было? Это была грязная гребаная работа, если такая вообще существовала. Я не получаю никакого удовольствия от убийства людей, которых не вижу и не чувствую, когда они умирают.

— Роуэн. Все в порядке? — Мой друг сонно отвечает.

— Что. Черт побери. На самом деле. Блядь. Происходит, Каллум. Серьезно? Правда? Я должен убить тебя на хрен, — кричу ему, пытаясь собраться с силами на водительском сиденье.

— Роуэн, я же говорил, не задавай вопросов. Это сложно. Все готово? — Голос Каллума дрожит, и, честно говоря, звучит немного испуганно, а я не люблю испуганного Каллума, это не может быть чем-то хорошим.

— Это не сложно, Каллум, попахивает торговлей людьми. Так вот что это? — Я слышу, как он выдыхает и двигается, прежде чем ответить. У него в постели какая-то птица кричит, что это типично.

— Роуэн, мне пришлось устранить беспорядок для отца, вот и все, что я могу тебе сказать, оставь это. — Он говорит тихо, чтобы никто не слышал, как он пытается оправдать это дерьмо передо мной.

— Сколько, Каллум? Сколько невинных, блядь, цифр я завтра вырежу на своей плоти из-за тебя? Сколько, блядь, их? — кричу я на него. Мне это совсем не нравится. Я хлопаю рукой по приборной панели, пытаясь выплеснуть ярость, которая вот-вот взорвется внутри меня.

— Восемьдесят пять, Роуэн. Восемьдесят, блядь, пять! Оставь это. Я тебя предупреждаю. Я жалуюсь тебе не за то, чтобы проснулась твоя совесть. — Теперь он зол, и я могу сказать, что это была не его работа, а его отца. Но я в большей ярости. Я работаю на него, а не на его отца. Я доверяю ему, ну, до сегодняшнего вечера.

— Увидимся завтра, Каллум. Тебе лучше иметь для меня ответы на вопросы, клянусь Богом, я так зол на тебя сейчас, что тебе повезло, что я не пристрелил тебя во сне. Это совсем не круто, Каллум. — Я вешаю трубку до того, как он мне ответит.

Восемьдесят пять. Сегодня я убил восемьдесят пять человек. Я не злюсь из-за того, что убил их. Они должны были умереть, если бы я этого не сделал, они бы все равно умерли, возможно, как рабыни в секс-бизнесе или еще хуже. Я злюсь на то, что Каллум солгал мне. Он никогда раньше не лгал о работе, он вообще никогда ни о чем не лгал. Почему же сейчас? Мне это совсем не нравится. Я чувствую запах крысы. Он мне как брат, и раньше у него не было причин лгать мне. Почему сейчас?

Это была грязная работа, а я ненавижу грязную работу, — я разворачиваюсь и возвращаюсь в док. Мне нужно привести себя в порядок. Я нахожу своего связного в его кабинете и стреляю ему между глаз. Идиот. Я знаю, что он только что спустил все центы, которые я ему заплатил, на «Тик», а его семья живет в нищете и, вероятно, сегодня ничего не ела.

Свидетель — не вариант для несчастного случая такого масштаба, и если бы Каллум был честен, я бы работал один. Итак, у нас восемьдесят шесть.

Я покидаю верфь (место постройки или ремонта кораблей, судов) через контейнерные склады и возвращаюсь в тихую долину, которую называю домом. Что со мной не так? Я чувствую это. Не знаю, что именно, но чувствую. Я не должен чувствовать ничего. И тут на меня обрушивается десять тонн дерьма. Слова Лаури.

Кто заплатит за твои грехи, Роуэн?

Я только что забрал восемьдесят пять невинных жизней. Я плохой человек. Но не могу этого изменить. Я сам заплачу за свои грехи. Мне просто нужно перестать чувствовать. Я не могу ничего чувствовать. Чувства убьют меня.

Думаю, завтра нам обоим понадобятся услуги Робин. Может, я подожду, не стоит пока пытаться объяснить ей это. Я все еще киплю от злости на обман Каллума, пока веду машину. Я крепче обычного держу руль, сильнее жму на газ и весь как на иголках.

Я загоняю машину в гараж и направляюсь прямиком в постель — солнце встанет часа через два, а мне нужно выспаться, чтобы выжить. Возможно, отсутствие хорошего сна тоже делает меня сумасшедшим.

Мне снятся сны с криками и умирающими женщинами. Проснувшись, я чувствую себя разбитым. На самом деле даже еще хуже. Сон был более утомительным, чем бодрствование.

Я слышу шум на кухне и встаю с кровати: мне нужен кофе, крепкий черный кофе. Возможно, даже со скотчем.

Я слышу, как Лаури стучит кастрюлями и сковородками на кухне, неужели она хочет меня убить? Уже семь утра. Когда я поворачиваю за угол и захожу на кухню, там стоит она в штанах для йоги и майке, ее длинные темные волосы собраны на макушке в огромный беспорядочный узел. Она с легкостью передвигается по кухне, и я чувствую запах кофе и бекона? О Боже, мне нужно и то, и другое.

— Доброе утро, ты рано встала, — бормочу я, немного пугая ее. Я прохожу мимо нее и беру чашку с кофе из шкафа над ее головой.

— И тебе доброе утро. Я хорошо спала, в отличие от тебя, я не работала. — Она ехидничает, значит, слышала, когда я уходил. Ее язвительный тон слышен как день.